Шрифт:
– Если был бы не “приз Аталанты” лучшему бегуну, а “приз мисс Найфет” лучшему конькобежцу, я б непременно завоевал вас, доведись мне состязаться с кем угодно, кроме вас же самой.
Она отвечала:
– Не сбивайте меня, а то я поскользнусь.
Он умолк, но слова ее произвели должное действие. Они поощрили сто ровно настолько, насколько он в своих сложных обстоятельствах и мог надеяться и насколько она могла это допустить.
Мистер Принс восхищался “поэзией жестов”, как и все прочие на берегу. У него родились соображенья, которыми он охотно поделился бы с мисс Грилл, но тщетно он искал ее взглядом. И он побрел к дому в надежде оказаться там с ней наедине и с ней помириться.
Он оказался с ней наедине, но мириться с ней ему не пришлось. Она встретила его улыбкой, протянула ему руку и он горячо пожал ее. Рука мисс Грилл, показалось ему, дрожала, но черты были покойны. Затем он сел к столу, на котором, как и прежде, лежало раскрытым старинное издание Боярда.
Мистер Принс сказал:
– Вы не пошли взглянуть на удивительных конькобежцев.
Она сказала:
– Я вижу их каждый день. Сегодня мне снег помешал. Но это правда чудесно. Большей ловкости и грации и представить себе невозможно.
Он хотел извиниться за внезапность своего отъезда и долгое отсутствие, но не знал, как приступиться к делу. Она пришла ему на выручку. Она сказала:
– Вас не было дольше обычного… на наших репетициях. Мы правда уже хорошо разучили роли. Но отсутствие ваше было замечено… кое-кем. Особенно скучал по вас лорд Сом. Он каждое утро допытывался у его преподобия, как ему думается: не объявитесь ли вы нынче?
Алджернон:
– И что же его преподобие?
Моргана:
– Он обычно отвечал: “Будем надеяться”. Но однажды утром выразился определенней.
Алджернон:
– Как именно?
Моргана:
– Не знаю, право, и говорить ли вам.
Алджернон:
– О, скажите, прошу вас!
Моргана:
– Он сказал: “Надежды мало”. “Но какая, однако же, вероятность?” - спросил лорд Сом. “Единица против семи”, - сказал отец Опимиан. “Да не может этого быть, - сказал тут лорд Сом, - у нас же целый греческий хор против семи его весталок”. Но отец Опимиан сказал: “По мне надежда зависит не от одного только соотношения чисел”.
Алджернон:
– Он бы мог сказать больше, что касается до соотношения чисел.
Моргана:
– Он бы мог сказать больше, что семь перевешивают единицу.
Алджернон:
– Зачем бы он стал это говорить?
Моргана:
– Однако ж было б слишком лестно для единицы и утверждать, что соотношение равно.
Алджернон:
– Ну а что до соотношения отсутствующего с кем-то иным на чаше весов?
Моргана:
– Единица против единицы обещает, по крайней мере, более равное соотношение.
Алджернон:
– Это плохо. О, простите мне, пожалуйста.
Моргана:
– Вам простить? Но что?
Алджернон:
– Я хотел бы сказать, но я не знаю, как это сделать, чтоб не показалось, будто я допускаю то, чего я допускать не вправе, и значит, я вдвойне должен просить у вас прощения.
Моргана:
– А если я догадываюсь, что хотели бы вы сказать, и скажу это вместо вас?
Алджернон:
– Вы бесконечно облегчите мою задачу, если только вы верно догадываетесь.
Моргана:
– Вы можете начать вместе с Ахиллом:
Мой разум помутился / бурлящий. Дно я разглядеть не в силах {Троил и Крессида, акт 3, сц. 3. (Примеч. автора) {199}.}.
Алджернон:
– По-моему, я кое-что уже вижу все-таки.
Моргана:
– Дальше вы можете сказать: я живу зачарованной жизнью. Я подвергся было опасности разрушить чары; они вновь семикратной цепью опутали меня; я подвергся было опасности поддаться иному притяженью; я сделал лишний шаг, я чуть было этого не объявил; я не знаю теперь, как мне достойно ретироваться.
Алджернон:
– Ах, нет-нет; только не так.
Моргана:
– Тогда вы можете сказать нечто третье; но, пока я еще не произнесла это вместо вас, обещайтесь не отвечать, слышите - ни звука; и не возвращаться к предмету разговора четырежды семь дней. Но вы колеблетесь…
Алджернон:
– Кажется, будто сама судьба моя качается на чаше весов.
Моргана:
– Вы должны дать обещание, как я попросила.
Алджернон:
– Да, обещаю вам.
Моргана:
– Стало быть, повторите все, слово в слово.