Она возвращается в комнату и читает его письмо, которое возникло на экране, послушное движению мышки, ей вспоминается — очень-очень давнее — отчаяние, связанное с этим адресатом. Отчаяние, что он остается, а она уезжает. Он пришел тогда на вокзал, но на перроне она его не помнит, хотя знает, что какое-то время память хранила этот образ, вспоминается только окно поезда и все стремительнее уносящиеся назад варшавские пейзажи, а еще мысль, начинающаяся со слов: никогда больше… Теперь это звучит очень сентиментально — честно говоря, она не понимает, почему испытывала такую боль. Эта боль была необходима, как во время месячных. Свидетельство того, что происходит нечто — заканчивается некий внутренний процесс и ненужное отбрасывается навсегда. Больно, да, но это — боль очищения.

Какое-то время они переписывались, его письма приходили в голубых конвертах с марками цвета ржаного хлеба. Разумеется, они планировали: когда-нибудь он к ней приедет. Но — разумеется — он не приехал да и кто станет верить подобным обещаниям? Не приехал по нескольким причинам, которые теперь кажутся туманными и непонятными: отсутствие паспорта, политика, бесконечность зим, в которых вязнешь намертво, словно в ледяной трещине.

Когда они только переехали, на нее порой накатывала странная тоска. Странная, потому что касалась вещей слишком незначительных, чтобы тосковать по ним: вода, собирающаяся в лужи в неровностях тротуара, разлитый в ней неоновый спектр бензиновых пятен тяжелая и скрипучая старая дверь темного подъезда. Еще она тосковала по фаянсовым тарелкам с коричневым орнаментом и надписью «Сполем» [110] — в студенческом буфете на них подавали ленивые вареники, политые растопленным маслом и посыпанные сахаром. Потом, со временем, тоска впиталась в новую землю, точно разлитое молоко, ушла бесследно. Она окончила университет, получила специальность. Путешествовала по миру. Вышла замуж — они до сих пор вместе, родила близнецов, у которых скоро уже появятся собственные дети. Так что память напоминает ящик, заваленный бумагами. Некоторые из них не имеют никакой ценности, документируют одноразовые события: квитанции из прачечной, чек от зимних ботинок или тостера, о котором уже и думать забыли. Но есть и другие, многоразовые — запечатлевшие не события, а целые процессы: карта детских прививок, студенческий билет со страничками, наполовину заполненными печатями, аттестат зрелости, свидетельство об окончании курсов кройки и шитья.

В очередном письме он написал, что сейчас, правда, находится в больнице, но на праздники его точно отпустят домой — насовсем. Все, что можно, сделали, обследовали и спрогнозировали, так что теперь он будет дома, а живет он под Варшавой, в деревне, там снег — во всей Европе мороз, есть даже смертельные случаи. Он упомянул свою болезнь, но по-польски, так что она не поняла, что это такое, — просто не знала польского термина. «Помнишь, что мы обещали друг другу? — писал он. — Помнишь ночь накануне отъезда? Мы сидели в парке на газоне, было очень жарко, июнь, экзамены сданы на пять, от нагретых за день улиц исходило тепло, смешиваясь с запахом бетона, словно город потел. Помнишь? Ты принесла бутылку водки, но мы так ее и не выпили. Мы обещали друг другу, что увидимся. Что бы ни случилось, мы обязательно встретимся. И еще кое-что — помнишь?»

Да, конечно, она это помнила.

Он носил с собой маленький ножик с костяной ручкой, и вот острием штопора, которым только что была открыта бутылка (водка тогда продавалась в бутылках с пробкой), он царапает себе ладонь — кажется, между большим и указательным пальцем, потом она берет у него острую металлическую спираль и делает то же самое. Затем они касаются друг друга пятнышками крови, соединяют ранки. Этот юношеский романтический жест называется кровным братством и наверняка позаимствован из какого-нибудь модного тогда фильма, а может, и из книги — очередного «Виннету» [111] .

Она внимательно разглядывает свои ладони, одну и другую — не помнит, была ли это правая или левая рука, — но ничего не находит. Со временем затягиваются и не такие раны.

Конечно, она помнит ту июньскую ночь — с возрастом память постепенно приоткрывает свои голограммные бездны: какие-то дни, словно на веревочке, тянут за собой другие, а те в свою очередь — новые часы и минуты. Неподвижные картины сдвигаются с места, сперва медленно, раз за разом прокручивая одни и те же сцены, это словно выкапываешь древний скелет: сначала из песка появляется одна косточка, но вскоре метелка открывает и другие, и вот наконец вся сложная структура извлечена на свет божий — суставы, связки… опора для тела времени.

Из Польши они уехали в Швецию. 1970-й, ей девятнадцать. Через два года они решили, что это слишком близко, что с противоположного берега Балтийского моря доносятся некие флюиды, тоска, миазмы, в общем, висит в воздухе какая-то тяжесть. Отец был хорошим стоматологом, мать — зубным техником: таких эмигрантов охотно принимает любая страна. Шансы на успех рассчитать нетрудно — надо умножить количество жителей на количество зубов. И чем дальше, тем дело идет лучше.

На это письмо она тоже ответила — удивленно подтвердила, что помнит свое странное обещание. На следующее же утро пришел ответ, словно там, по ту сторону, он нетерпеливо ждал с заранее приготовленным, припрятанным на рабочем столе текстом.

«Представь себе постоянную боль и неподвижность, с каждым днем прогрессирующую. Но даже это можно было бы вынести, если бы не мысль, что за этой болью ничего нет, никакое вознаграждение тебя не ждет, каждый следующий час окажется хуже предыдущего, то есть ты продвигаешься к какой-то невообразимой тьме, к аду, выстроенному из мороков. Девять кругов страданий. И никакого провожатого, никто не возьмет тебя за руку и не объяснит, почему так, потому что причин никаких и нет — ни наказания, ни награды».

В другом письме, жалуясь, что писать очень трудно, он говорил — намеками, не называя вещи своими именами: «Знаешь, тут об этом и думать нечего. Традиции не те, плюс врожденное отсутствие у моих (или все еще твоих?) соотечественников склонности к какой бы то ни было рефлексии. Обычно все объясняют превратностями истории, которая, мол, никогда нас не щадила и всегда лишь исПОЛЬзовала — может, отсюда название страны? После всплеска энтузиазма неизменно наступал коллапс — поэтому нормой стали некоторое опасение и недоверие к миру, вера в спасительную мощь четких правил и одновременно нежелание подчиняться тому, что сами же и придумали.