Он окинул ее скептическим взглядом.

— В полном макияже? Не смеши. Давай, пошли. Не сдавайся!

— А тебе-то от этого какая польза?

Он рассмеялся.

— Не хочу, чтобы он достался ей.

Соня сняла платье с вешалки.

— Ну, ладно. Только ради тебя.

Это была легкая победа. Когда они спустились в бар, «маман» ужинала с Барбарой в ресторане за ее столиком. Изредка оттуда доносился ее искусственный смех. Боб был погружен в свою dinner music. [32]

Соня, Мануэль и доктор Штаэль были единственными посетителями бара. Боб в перерывах подсаживался к ним, и все было как прежде. К тому моменту, когда он сыграл последнюю вещь — «In the Still of the Night», — дамы, так и просидевшие все это время в ресторане, давно ушли, не заходя в бар.

Первым откланялся доктор Штаэль, за ним Мануэль. Потом Ванни начал недвусмысленно намекать, что пора и честь знать, и в конце концов они с Бобом ушли в Сонину комнату, как два спевшихся во время турне гастролера.

— Боб!

— Ммм?

— А откуда у тебя царапины?

— Какие царапины?

— На спине.

— Наверное, от тебя.

— Ах, Боб, массажистки стригут ногти.

Лес ниже Альп Петча был небрежно упакован в вату. На западе в серых толщах неба образовалась ослепительно-белая полынья, и изящные ветви лиственниц загорелись влажным блеском. Узкая дорожка была покрыта мягким пружинистым ковром из бурых прошлогодних иголок. Кое-где валялись еловые шишки, которыми она в детстве играла, делая вид, что курит трубку.

Она попросила Мануэля взять ее единственный сегодняшний сеанс и сказала, что уходит на целый день.

— А если спросит мисс Гамандер?

— Скажи, что я видела ее в гробу. В белых тапках.

— Понятно.

Ни о чем не думать, ни о чем не думать, повторяла она в такт бодрым шагам. Она уже успела вспотеть, но руки, уши и нос были ледяными. Температура воздуха за последний час резко упала.

Ни о чем не думать, ни о чем не думать.

Слева при дороге стояла та самая скамья, с которой она тогда увидела, как мир на несколько мгновений преобразился. Сколько же времени прошло с тех пор?

Ни о чем не думать, ни о чем не думать.

Дорога круто поднималась вверх и вела через быстро редеющий лес, постепенно открывавший вид на широкие просторы голых альпийских лугов.

Запыхавшись, она остановилась на границе леса. Над ней сияли сочной зеленью крутые склоны, теряющиеся в жемчужно-сизых оборках тумана. Две-три альпийские хижины, разбросанные по склону, казались игрушечными домиками, приклеенными детской рукой к модели железной дороги. Нарушал гармонию лишь вертикальный кремнистый шрам — русло белоснежного ручья, стремительно несущегося вниз.

Трава была высокая. Только на одном из лугов какой-то скорый на руку крестьянин умудрился за один из считанных сухих дней последних недель управиться с сенокосом. Сено лежало вдоль дороги в рулонах, запаянных в белый полиэтилен.

Соня перелезла через забор и начала подъем, шагая по скошенному лугу.

Вот идет по земле крохотная Соня Фрай. Одна из миллионов, поднимающихся в этот момент на отвесную гору. Одна из сотен тысяч, поднимающихся в этот момент на отвесную гору с чувством страха. Одна из десятков тысяч, поднимающихся в этот момент на отвесную гору с чувством страха и сердечной мукой в груди.

Ни о чем не думать, ни о чем не думать.

Мимо усыпанной коровьими лепешками ложбины с деревянным, обитым жестью колодцем. Мимо черной деревянной хижины с солнечным коллектором. Мимо маленького плохо зарубцевавшегося оползня.

Она добралась до рваных краев туманной завесы. Все контуры постепенно растворялись в этом молоке. Она карабкалась вверх, пока пастбища не исчезли и ее не обступил немой белый туман.

Только теперь она позволила себе передышку. Усевшись на камень, растущий из девственно чистого луга, она ждала, когда утихнет буря в груди.

Ни о чем не думать.

Дыхание успокоилось. Пульс замедлился. Вокруг нее и над ней был лишь светлый вакуум. И она укуталась в этот холодный, непроницаемый вакуум, как в легкое покрывало.

Откуда-то издалека доносился приглушенный шум мотора и превращался в светящуюся оранжевую линию, дрожащую в белой дымке. Воздух имел круглый мягкий запах.

И вдруг белизна, в которую она неотрывно смотрела, отшатнулась, словно от порыва ветра, и над ней разверзлось ледяное синее небо. А где-то внизу, утонув в море тумана, лежал Валь-Гриш.