— Угу. Пианисты хуже писателей.

— Да, — соглашается Лиза. — И больше никто.

Майк задумывается.

— Прикольно, — говорит он. — Человек умрет, а от него книжка останется, какoй-нибудь будущий Зарик ее прочтет, будет думать…

— Зарику как раз лучше бы думать поменьше.

— Он будет думать в любом случае, но думать о книжках как-то грандиознее.

— Это Зарик так говорит?

— С чего ты взяла?

— А где ты еще такое слово слышал?

— Как где? — удивляется Майк. — Пишут же везде: «грандиозные скидки». Это значит…

— Это значит, что сверх полной стоимости магазин теперь накручивает не сто процентов, а шестьдесят.

— Так то магазин.

— А книжки откуда берутся?

— Ладно, — говорит Майк, — ладно. И вот этому будущему Зарику приятно будет думать, что какой-то мужик в прошлом тоже о нем думал и писал мессидж, и всё такое. Понимаешь?

— Да. Только писатели никогда не думают о тех, кто будет о них когда-нибудь думать.

— Почему?

— Они хотят, чтобы о них не думали, а показывали по телевизору. Для таких людей имидж важнее репутации. — Она встает из-за стола, смотрит, всё ли в порядке. — Тарелку вымыть не забудь.

— Как можно забыть Радищева? — говорит Александра Генриховна мрачно. — Кого же мы будем помнить? — Она высокомерно щурится в сторону чьего-то сдавленного смущенного смешка. — Что остаётся от человека, кроме того, что он написал? Где его потомство, и прочные постройки, и всё такое? — Она задирает нос. — Мы умрем и перетлеем со всем своим скарбом, и самых имен наших не останется…

— А Радищев пребудет вовеки, — говорит девица Пухова. — Аминь.

Доктор ф. н. утвердительно кивает, игнорируя насмешку.

— Вы это поймете, либо поменяете специальность, — невозмутимо говорит она. — Либо прослывете людьми бессовестными и неразборчивыми — потому что филолог, который не любит слово, хуже мародера. Со следующего раза у нас Карамзин. Записывайте.

— Пишут, — говорит Костя благодушно, — читают. Задают друг другу вопросы. Осуществляют круговорот слов. Послушаешь — и три дня потом мыться не нужно, настолько стал чище. — Он чешет за ухом крысу, свернувшуюся у него на коленях. — Вот преимущество слова перед водой: к воде еще и мыло должно прилагаться, для полного благочиния. — Он задумывается, жмурится. — Слова как кислота, иногда грязь вместе с кожей сходит, — говорит он крысе, поглаживая ее, поглаживая драную обшивку кресла. — Но редко, редко. Кожа у людей совершенствуется. — Он улыбается во весь рот. — Слова, конечно, всё такие же, как были.

Он удобно вытягивает ноги, обмякает — но даже в этой спокойной позе проглядывают подчеркнутая ловкость, какая-то беспокойная сила, распирающая тщедушное тело. Пустой магазин постепенно заполняется лучами наконец-то разогнавшего облака солнца.

К середине дня прояснилось, но, судя по всему, стало очень холодно. В парке схваченный морозом песок дорожек поблек, у деревьев вид опрятный, как у замороженных овощей.

Девица Пухова идет через парк очень медленно, словно кого-то ищет.

— Нельзя утонуть в луже! — говорит она и плачет.

Несколько прозрачных капель падают на стол и бумаги.

— Ничего, — говорит лысый. — Это богам.

В баре чисто, светло. За угловым столиком у окна весело пьют водку и томатный сок трое: бледный, лысый и надменный. Писатель успел побриться, но вид у него отуманенный. Он сидит, не сняв пальто. Бивис спит у писателя на коленях, засунув голову ему под мышку.

— Значит, вот, — говорит писатель. — Один мужик собирал свои зубы.

— Это как? — спрашивает лысый,

— Ну как — вырвут ему зуб, он его положит в коробочку, унесет домой и там спрячет.

— Зачем? — спрашивает надменный.

— Наука развивается, — объясняет писатель, — скоро зубы будут клонировать и назад вставлять. Так чтобы было, из чего.

— Ну-ну, — говорит на это Белинский. — И что дальше?

— Клонировать-то они клонировали, но всё перепутали. И вставили мужику клонированные зубы совсем другого человека.

— Или вообще не человека.

— Да, — говорит писатель бодро. Он задумывается. — Точнее говоря, нет.

Белинский смеется.

— Кто знает, что будет завтра, — примиряюще говорит лысый. — Может, и нечеловечьи зубы, и все такое.

— Завтра у меня суд, — говорит Белинский, которому уже не так весело.

— Да! — вспоминает лысый. — Я вызван в качестве эксперта, — добавляет он скромно.

— По дуракам? — фыркает писатель.