— Это вы только из лабаза? — спрашивает Белинский осторожно.

— У нас всё готово, — успокаивает его писатель. — Мы выбежали винный погреб обновить.

— Водка не остынет.

— Там есть полбутылки в морозилке.

Белинский недоверчиво покашливает.

— Она быстро остывает, — говорит лысый мирно. Он берет у писателя один из пакетов, и все четверо, смеясь, переговариваясь, бодро шагают дальше. Чей-то каблук бьет, не оставляя следа, в нежный молодой лед по краю небольшой лужи.

Свет пропадает, увязнув в ее неподвижной воде. Воронкой, вампиром эта блеклая вода высасывает из жизни кровь, блеск солнца — поэтому дни все короче, ночи длиннее и непрогляднее. Свет делается боязливым, робким, с каждым новым днем его все меньше. По утрам, дрожа, он смешивается с туманом, старается спрятаться.

Утро идет не спеша, бесцельно — словно ему нечем заняться или лень заниматься чем-то бессмысленным. Оно шаркает ногами, и под его холодным прозрачным взглядом вздрагивают и жмутся листья на деревьях — еще не последние, но уже редкие, жалкие, полумертвые. Несколько листьев падает на скамейку, на терпеливо ждущего писателя. Писатель быстро встает.

— Здравствуйте, Кира, — говорит он, стараясь выглядеть злым и независимым. — Какая приятная неожиданность.

Кира кивает. Они идут через парк.

— У меня тут один персонаж, — говорит писатель, — я все думаю, убивать его или не убивать. Он хороший персонаж, полезный для сюжета. Но кого-то убить все равно придется.

— Конечно, — говорит Кира.

Какое-то время оба молчат. Рыжая женщина надевает маленькие черные очки. Писатель озабоченно поглядывает на нее.

— Кстати, о Стерне, — говорит он небрежно. — Мне он тоже нравится. Я даже хочу написать что-нибудь в его стиле.

— Бедняга, — замечает Кира. — Кто мог подумать, что у современной литературы и до него дойдут руки.

— Разве это плохо?

— Для вас, может, и хорошо. — Она морщится. — Только, пожалуйста, о нем самом не пишите.

— Почему?

— Потому что это бессмысленная жестокость.

— Что бы я ни сделал, вы всегда недовольны.

— А вы как хотели?

— По-другому, — говорит писатель. — Я так по вас скучал, а теперь вижу, что это было ошибкой.

— Вот вы и на пути к счастью, — замечает Кира холодно.

— Понять свои ошибки — это не значит захотеть их исправить.

Кира не находит, что возразить. Она мрачно смотрит по сторонам — на тощие боскеты, на длинноволосого мальчишку, взволнованно и серьезно всматривающегося в глубь кустов боярышника. Мальчишка стоит как вкопанный. Сложенный зонт беспокойно вертится в его руках. Кира смотрит на этот зонт, на небо. В небе нет никаких признаков дождя.

Последние капли страниц дрожат на тонкой странице. Капли упали как-то криво, растеклись не лужицей, а прерывистыми, как дыхание, брызгами. Под ними отчетливо видны буквы, слова.

По паркету густо разливает свою кровь упавшая на пол бутылочка чернил. Рядом лежит -

— Так вот, — говорит Майк. — Там лежит дохлая крыса.

Зарик сует в рот сигарету и поощрительно кивает.

— Зачем тебе зонт? — спрашивает он. — Дождя же не было.

— Я видел лужу.

— Обычно люди говорят, что видели тучу или нечто подобное.

— Ты же говоришь не о том дожде, который, может быть, будет, а о том, которого, может быть, не было.

— Как это, может быть, не было? Про дождь знаешь точно, был он или не был.

— Какого-то дождя мы просто могли не заметить.

— Тьфу, — говорит Зарик. — Ходи с зонтом, если хочешь. Скоро все равно снег пойдет.

— Вот ты какой друг, — говорит Майк осуждающе.

— Обыкновенный.

Майк подходит к окну, кладет зонт на стол, вглядывается в густые сумерки.

— Мой тотем сдох, — говорит он печально.

Зарик смеется:

— Наше коллективное бессознательное околело.

— Что теперь будет?

— Наверное, — говорит Зарик, — будет дождь.

— Где это написано, что тотемы к дождю дохнут?

— По-моему, — говорит Зарик, — в глубине души ты всё-таки голубой. Ничем тебе не угодишь, одни капризы. Живая была — плохо, сдохла — опять плохо…