Не отвечая, не прощаясь, пошатываясь, мужик бредет прочь. Его руки болтаются, голова дергается. Лиза смотрит ему вслед, потом поднимает глаза к небу. Поеживается от холода, спешит назад. Холодное черное небо остается висеть, где висело. Вокруг пусто, только придорожный фонарь старается задрать голову, что-то разглядывая.

Писатель с трудом поднимает голову, ошалело моргает. Обеими руками трет виски, глаза, шею. Пытается разогнуться. Александра Генриховна, которая уже довольно давно бродит по комнате, деликатно покашливает.

— Птичка, у тебя какое-то горе?

— Нет, — говорит писатель смущенно. — Почему ты так решила?

— Ты работаешь по шестнадцать часов в сутки.

— А, ну это у меня вдохновение.

— Ни с того ни с сего?

— Нy да. — Писатель потягивается, стараясь выглядеть безмятежно. — Ты знаешь: копится, копится, потом хлынет. Скоро закончу проект. И для глянца уже накатал, — добавляет он гордо. — Про Стерна.

— Про Стерна, — повторяет Александра Генриховна без какого-либо выражения.

— Ты сама говоришь, что нужно пропагандировать классику.

— Конечно, — говорит Александра Генриховна ласково.

Она берет Бивиса на руки, уходит с ним в кухню, садится на диван.

— Фреринька, шеринька, — бормочет она, прижимая к себе собаку. — Человечек, радость моя.

— Не приставай ко мне с ерундой.

Девица Пухова прислоняется к подоконнику, закуривает.

Студент Соколов уныло моргает.

— С кем же мне еще говорить?

— Это не «говорить» называется, — говорит девица Пухова беспощадно.

Они стоят на лестничной площадке. Девица Пухова, вероятно, ненадолго выскочила из квартиры: она в той же одежде, вплоть до накинутого кожаного плаща, в которой была в баре, но в домашних тапках. Тощий свет казенной лампочки делает ее мейкап еще мрачнее — губы кажутся черными, глаза — глубокими впадинами черепа. Когда девушка подносит к губам сигарету, тени бегут от огонька, заставляя лицо гримасничать.

— Даша!

— Ну! — отзывается Даша раздраженно.

Студент Соколов покорно опускает голову.

— Я кое-что увидел, — бормочет он, — но боюсь ошибиться.

— Не оправдывайся!

— Я не оправдываюсь, а объясняю.

— Это одно и то же.

— Кое-что очень важное.

— Вот и полезай туда, раз это так важно.

— Как же я туда полезу?

— А ты хочешь, чтобы полезла я?

— Я хочу, чтобы ты, например, меня отговорила, — говорит студент Соколов честно.

— Зачем бы мне тебя отговаривать?

Она бросает окурок в жестяную банку из-под кофе. Студент Соколов смотрит, как из банки валит дым, мнется.

— Значит, я прав?

— Ну, ты как ребенок. Да какая разница, кто прав?

— Нет, — говорит студент Соколов после паузы, — разница все же есть.

— Ты можешь так думать, пока ничего не случилось.

— И что у тебя случилось?

— А тебе это интересно?

Студент Соколов смотрит в мутное окошко.

— Мы друзья, — говорит он тоскливо.

— Дружба, — говорит девица Пухова, — безмазовая радость.

Ее взгляд, разбежавшись, прыгает в густую темноту за окном, вязнет, тонет, не возвращается. Студент Соколов бежит вниз по плохо освещенной лестнице.

Это лестницы, которые ведут вниз и никогда не кончаются, всего лишь теряясь во мраке где-то ниже подвалов. Чужие лестницы, уводящие от света и жизни, лестницы, на которых все темнее с каждым пролетом, все меньше пространства, воздуха, надежды. Они убегают, не даются, пожирают звук, давятся днями, десятилетиями, выплевывают время. В них есть такие ступени, на которые не ступала нога человека.

Спустившись по слабо освещенной дневным светом лестнице, писатель останавливается, достает из почтового ящика конверт.

— Сто пудов, от Коли, — говорит он идущей следом Александре Генриховне. — Смешной он, славный. Придет же, а поздравительную открытку прислал с утренней почтой.

— Он слишком полагается на нашу почту, — говорит Александра Генриховна.

— На что-то ведь надо полагаться, — возражает писатель. — У лестниц и мостов не зря перила придуманы. А то и упасть можно.