Шрифт:
— Я иду, Ричард! — крикнул Джек и начал пробираться к выходу. Он споткнулся и упал, подняв светящуюся сферу над собой, помня о том, что Талисман был хрупким, — если его сильно ударить, он может разбиться. Бог знает, что тогда произойдет. Он встал на одно колено, снова сел, потом резко поднялся на ноги.
Внизу снова закричал Ричард.
— Ричард! Иду!
Сверху раздался звук, напоминающий звон бубенцов. Джек поднял голову и увидел люстру, раскачивающуюся все быстрее и сильнее. Хрустальные подвески звенели. Пока Джек смотрел, цепь разорвалась, и люстра рухнула на пол, словно бомба, начиненная бриллиантами вместо взрывчатки. Стекло брызнуло во все стороны.
Он повернулся и перешел комнату большими неуверенными шагами, словно комик, изображающий пьяного матроса.
В коридоре его отбросило к одной стене, потом к другой; тем временем пол закачался и проломился. Каждый раз, врезаясь в стену, Джек держал Талисман на вытянутых руках; руки его были похожи на щипцы, в которых Талисман светился, как раскаленный добела уголь.
Ты никогда не сможешь спуститься по лестнице.
Должен, должен!..
Он добрался до лестничной площадки, на которой сражался с черным рыцарем. Все кругом снова начало вздыматься; Джек посмотрел вниз и увидел шлем, катящийся прочь.
Джек продолжал смотреть вниз. Ступени шевелились, как большие волны, от которых Джека чуть не стошнило. Одна ступенька встала торчком, оставив за собой черную зияющую дыру.
— Джек!
— Иду, Ричард!
Не получится у тебя спуститься по лестнице. Никак.
Должен, должен!
Держа в руках прекрасный и хрупкий Талисман, Джек начал спускаться по лестнице, которая теперь выглядела как ковер-самолет, попавший в торнадо.
Ступени резко поднялись, и Джек чуть не провалился в ту же дыру, через которую упал шлем черного рыцаря. Джек закричал, прижав Талисман к груди, но сохранил равновесие.
С начала землетрясения прошло пятьдесят секунд. Всего пятьдесят секунд — но очевидцы знают, что объективное время теряет свое значение во время землетрясения. Три дня спустя после землетрясения 1964 года в Лос-Анджелесе телевизионный репортер спросил одного очевидца, находившегося вблизи от эпицентра, сколько продолжалось землетрясение.
— Оно и сейчас продолжается, — спокойно ответил очевидец.
Через шестьдесят две секунды после начала землетрясения почти все вершины решили сдаться судьбе и превратились в низины вокруг Пойнт-Венути. Они с ревом обрушились на город, оставив только одну скалу из сравнительно твердой породы, напоминающую палец, грозящий отелю «Эджинкорт». Над рухнувшими холмами поднимался столб черного дыма.
На берегу Морган Слоут и Солнечный Гарднер стояли, поддерживая друг друга, словно танцуя холу. Гарднер отшвырнул свою винтовку в сторону. Несколько Волков, глаза которых попеременно то выпучивались от ужаса, то загорались от ярости, присоединились к ним. Подходили другие Волки. Они все либо уже переменились, либо проходили превращения. Одежда свисала с них лохмотьями. Морган увидел, как один из них кинулся на землю и начал кусать ее, словно неспокойная земля была врагом и ее надо было убить. Морган взглянул на этого безумца и тут же позабыл его. Фургон с надписью «ДИКОЕ ДИТЯ» на борту с бешеной скоростью мчался через главную площадь Пойнт-Венути, достиг ее дальнего конца, перескочил через тротуар и с ревом понесся к берегу, подпрыгивая на ухабах. В земле возникла последняя трещина, и фургон, убивший Томми Вудбайна, исчез навсегда. Когда взорвался бензобак, в небо поднялся столб пламени. Глядя на него, Морган смутно вспомнил своего отца, проповедующего о костре на Троицу. Потом трещина закрылась.
— Стой на месте! — крикнул он Гарднеру. — Я думаю, что отель рухнет и раздавит его в лепешку, но если Джек все-таки выйдет, ты должен застрелить его, несмотря на землетрясение.
— Как мы узнаем, что оно разбилось? — провизжал Гарднер.
Морган Слоут оскалился, как кабан в зарослях тростника.
— Мы узнаем, — сказал он. — Солнце станет черным.
Семьдесят четыре секунды.
Левая рука Джека ухватила зазубренные остатки перил. Талисман сиял у его груди, линии параллелей и меридианов светились так же ярко, как спираль в электрической лампочке. Ноги Джека сместились, и подошвы начали скользить.
Падаю! Спиди! Я…
Семьдесят девять секунд.
Землетрясение прекратилось.
Внезапно оно просто прекратилось.
Только для Джека, как и для того очевидца землетрясения 1964 года, оно продолжалось, во всяком случае в голове. В части его мозга земля будет трястись, как желе на церковном пикнике, вечно.
Он удержался от падения и встал на середину исковерканной ступени. Он стоял, тяжело дыша; лицо его блестело от пота; руки прижимали к груди яркую звезду Талисмана. Он стоял и прислушивался к тишине. Где-то упало с грохотом что-то тяжелое, бюро или шкаф, стоявшее на грани равновесия, и эхо от падения разнеслось по отелю.
— Джек! Пожалуйста! Кажется, я умираю!
Беспомощный голос Ричарда звучал так, словно мальчик находился уже на самом краю.
— Ричард! Иду!
Джек начал спускаться по искореженным и разломанным ступенькам. Многие ступеньки вообще отсутствовали, и ему пришлось перешагивать через провалы.
Что-то по-прежнему падало. Билось со звоном стекло. Где-то туалет с маниакальным упорством сливал воду снова и снова.
Регистрационная стойка из красного дерева, стоящая в холле, треснула посередине. Двустворчатые двери были приоткрыты, и из-за них на ковер падал широкий клин солнечного света. Старый сырой ковер, казалось, шипел и пускал пар, протестуя.