— Втроем. Только втроем за один день мы убили сто сорок три дика! — выбросив вперед руку, сказал хозяин. — Будет о чем рассказать школьникам? Не правда ли?

Но тут подбежал дворецкий и что-то шепнул хозяину.

— Извините, — любезно сказал граф учителю. — При бывают гости из Парижа, я должен встречать гидросамолет. У вас, вероятно, есть какое-то дело ко мне? Что-нибудь по поводу школы?

Александр Федорович смущенно ответил, что подождет, пока граф освободится.

— А вы обратитесь к управляющему, — посоветовал граф. — Я ему дам распоряжение. Для школы он сделает все, что надо.

Александр Федорович понял, что напрасно не послушался Антона, который советовал не обходить управляющего. Теперь неловко было к нему возвращаться. Но пришлось.

Александр Федорович рассказал Рындину о положении в селе, об избиении деда Сибиряка, о захвате его земли и других беззаконных поступках графских служащих. Выслушав его, управляющий улыбнулся любезнее прежнего:

— Вот видите, не зря я думал, что мы с вами все уладим сами. Мне ясно, что основной темой вашей беседы с графом была бы жалоба на меня и моих людей. И выходит, мы, так сказать, — он постучал ногтями одной руки о ногти другой, изображая столкновение.

Учитель пожал плечами, невольно соглашаясь, что это так.

— Вам со мной ссориться невыгодно: граф приехал и уехал, а хозяином остаюсь я. Говорю это потому, что вы здесь человек новый. Но перейдем к делу. Чего вы хотели от графа?

Александр Федорович попросил к началу учебного года отпустить с работы тех детей, которые этим летом были принуждены отрабатывать долги.

Рындин слушал его все с той же широкой и доброй улыбкой. Однако учитель заметил, что это улыбка привычки, а не сердечности, что глаза этого человека совершенно холодны.

— И если это в вашей власти, то Конону Багно отсрочьте на год-два выплату долга. Пусть его внук учится. Это необычайно способный, я бы сказал, одаренный подросток. Знаете, из него мог бы получиться замечательный музыкант…

Управляющий опять улыбнулся одними губами и, любезно склонив голову, ответил, что это в его руках и он все уладит.

Возвращался домой Александр Федорович с какой-то смутной тревогой в душе. Ему не верилось, что Рындин исполнит обещание. Да и вообще, несмотря на подчеркнутую вежливость, управляющий очень не понравился. Вспоминалось все, что узнал от Антона и что рассказывают в деревне про этого человека. На память пришла пословица: «Не бойся барина, бойся его слуги».

А управляющий в этот же вечер вызвал Барабака и приказал достать несколько запрещенных книжонок на политические темы.

— Лучше всего о жизни в СССР. За каждую брошюру — четверть водки.

Неслыханная щедрость! И Барабак вытянулся в струнку.

— Будет сполнено, ваше благородие! — Барабак не мог отвыкнуть от старой формы обращения с управляющим, как со своим командиром, полковником царской армии.

Уже двадцать лет Рындин никем не командует. Но бывший унтер Барабак козыряет ему, как и много лет назад.

— Ты вот спешишь с ответом, — заметил Рындин, — а как ты их будешь подбирать, когда читаешь по складам?

— Я заставлю заняться этим делом самого образованного в имении человека.

— Это кого же?

— Секвестратора.

— Ну, это неплохо придумано, — одобрил управляющий. — Был у меня тут учитель. Явный коммунист, хотя и прикидывается обычным просветителем, — говорил Рындин, глядя прямо в глаза Барабака. — Со временем он станет нам мешать. Надо его удалить заранее…

— Уб-рррать! — с готовностью подхватил Барабак.

— Тебе бы все стрелять! — с раздражением сказал управляющий. — Я говорю по-русски: у-да-лить. Попутно, пока ищешь литературу, подбери человека для этой операции. Нет, нет, самому тебе нельзя. Тут нужен молодой, ловкий, а главное, жадный на деньги. Он нам пригодится и после.

— Есть такой!

— Не спеши. Дело очень важное. Надо провести его тонко.

В трех километрах от Морочны, там, где расходятся дороги на Мутвицу и Неньковичи, есть сухой песчаный бугор. На одном склоне его чернеют подгнившие, источенные червями деревянные кресты старого кладбища. А на другом, возле самой дороги, как заблудившаяся нищенка, сгорбилась корявая старая сосна. Как она растет на бесплодном, просеянном ветрами песке? Где берут влагу ее оголенные черные корни? Об этом знают только морочанские матери, которые время от времени провожают детей своих на заработки, в рекруты или в тюрьму. Издавна эта сосна стала местом последнего прощания. На ее корни пролиты потоки горьких материнских слез. Знать, оттого-то ветви ее покорежены, перекручены, как и сама житуха горемычных морочанских матерей.