Елагин недоверчиво покосился в сторону говоруна.

— Какой еще Бэлы?

Дир Сергеевич противно хихикнул.

— Нет–нет–нет, это не то, что ты подумал, не Лермонтов, это король, король венгерский.

Начальник службы безопасности не стал говорить ему, что он думал не про Лермонтова, а про знаменитую бандершу из Измайлова, хозяйку пяти–шести нелегальных борделей Железную Бэлу. Такой был момент, что не до классики.

— И потом все было то же и так же. Вот у нас почитают Богдана и ненавидят Мазепу, а почему, собственно? Оба по натуре предатели. Мазепа стакнулся с Карлом шведским Двенадцатым, тайная переписка, то–сё, так наш Переяславский любимчик, сразу после знаменитой Рады, списался с таким же Карлом, только номер другой. И все на ту же тему — как бы Москву обмануть, на другую службу перебежать. Просто тайное стало явным чуть–чуть не вовремя. А до шведов были поляки, а после шведов — фюрер. Украины самой по себе никогда не было, и, главное, быть не может: хохол — всегда чей–то холоп! И не видит в этом ни горя, ни греха — лишь бы сытнее да безопаснее!

Повернувшись к окну, Елагин обнаружил, что оно совершенно запотело — вступил в работу новый коньяк. Майор, тихо матерясь, вытащил из кармана платок и брезгливо стал удалять со стекла влажный налет, как бы вымарывая отложившиеся на них мысли «наследника».

— Слушай, Елагин, а тебе не кажется, что для пьющих водителей надо выпускать машины с дворниками внутри, а? — Дир Сергеевич засмеялся своей шутке.

Джип снова закачало на внезапных асфальтовых волнах. Голова говоруна перекатилась вправо, потом влево, что–то в ней переключилось, и снова началось про «неньку».

— Вообще, очень странно… Вот, к примеру, прибалты. Они маленькие, специально даже слово придумали — страны Балтии, потому что по отдельности их не видно, только если пучком. Стыдно опускаться до их геополитического уровня, а Украина себе это позволила. А знаешь, какой главный признак таких мелких стран?

Рыбак, ехавший рядом с водителем, вдруг обернулся к ним, жестом показывая, что просит опустить стекло. Елагин нажал кнопку. Прозрачная стенка сползла вниз.

— Главное — это отношение к свободе. Для стран мелких, цыплячьих, свобода — всего лишь право выбирать себе хозяина.

— Приехали, — сообщил Рыбак, чуть морщась от хлынувшего на него плотного спиртового духа.

— Куда? — иронически поинтересовался «наследник».

— Надо решать, тут развилка, или мы сразу в изолятор, или сначала переночуем в Полтаве, а уж поутру… Что скажете, шеф?

Но шеф уже перешел из иронического состояния в состояние глубокого сна.

— Ночь, — сказал Елагин. — зря, думаю, съездим. Давай в койку.

— Направо, — скомандовал Рыбак водителю.

— Слушай, — сказал Елагин, — ты не бери в голову, что я опустил занавеску. Чтоб не запотевало лобовое.

— А я так и подумал, — сказал Рыбак, не оборачиваясь.

— «Русские — плохие хозяева, русские — плохие хозяева»! Так радовались бы, что мы так плохо у вас хозяйничали. Теперь у вас другие господа!.. Получив такую волю, на радостях перевели фамилии своих русских жителей на мову, дураки! Пушкин теперь должен зваться «Сашко Гарматный»! — возмущался Дир Сергеевич. Антиукраинские настроения донимали его даже на территории Морфея. — Никогда им не прощу… — Он всхлипнул и заснул окончательно.

Выехали на рассвете. В штабную машину на место Рыбака переместился Бурда, поскольку именно он раздобыл сведения о полтавском изоляторе. Утро было сырое, промозглое, но хотя бы не туманное. Украинская природа словно бы шла навстречу московским гостям. Ищете брата и начальника? Кали ласка.

— Ты карту взял? — спросил Елагин Бурду.

— И взял, и уже изучил.

— И что?

— Масштаб не тот.

— Что ты хочешь сказать?

— Нет там этой Нечипурихи.

— А что тебе сказал этот, ну твой контрагент?

— Сказал, что от Полтавы километров сорок по шоссе, как его… вот мы на него сейчас и выруливаем.

— А какие еще координаты?

— Никаких, честно говоря. Доедете, мол, до Нечипурихи и там спросите, вот и все.

Елагин потер переносицу указательным пальцем, как будто когда–то прежде носил пенсне.

— И сколько ты ему дал?

— Сколько он объявил, столько и дал… — Почувствовав нарастающее неудовольствие за спиной, Бурда торопливо конкретизировал: — Три.

Елагин покосился на лежащего в углу Дира Сергеевича и спросил у «штурмана»:

— Тебя как зовут?

— Бурда.

— А имя?

— Все равно не запомните. Зовите как все — Бурда. Я привык.

— А все–таки?

«Штурман» удивленно и немного испуганно обернулся.

— Так вы что, думаете, меня кинули? Никакого изолятора здесь нет?

Было бы куда — майор бы сплюнул.

— Если бы можно было вернуться, я б его нашел.

— Не говори ерунды, Бурда. Никогда тебе его не найти. Этот человек работал не на себя. Засланный казачина. Он направил нас сюда, чтобы выманить из Киева. Они не просто перед нами построили стенку, они куражатся.