— А эт–та на ваше удовольствие, пан–барин! Спивайте, лишь бы в «радисть»… — присвистнул Охрим Тарасович и искусно крутнул в воздухе своим живым кнутом.

— В радисть… — вдруг нахмурился «наследник». — Послушай, любезный, а когда нам подадут на твоем борту прохладительные напитки?

— Да незамедлительно. — Охрим Тарасович полез куда–то под ноги и артистически вытащил бутылку самогона, заткнутую пробкой из сахарного бурака.

Дир Сергеевич искренне восхитился. Вырвал пробку зубами, как это делали бандиты в фильмах про Гражданскую, и вытянул руку с бутылкой в центр «купе».

— Кто первый?

— Вы хотите, чтобы мы проверили, не отравлена ли? — уточнил Елагин.

— Дурак, — досадливо сказал шеф и отхлебнул сам. И застыл с открытой пастью и перекошенной физиономией. Поганая его бородка торчала в сторону, с нижней губы падали длинные капли.

— Что, все–таки отравлена? — с надеждой в голосе спросил майор.

— Это номер першая! — крикнул с облучка Охрим Тарасович на смешанном кучерско–экскурсоводческом диалекте. — Вы отрыгните, она и уляжется, и станет тильки греть. А вот и они.

Дубы.

Три гиганта. Под двумя громко веселятся две компании на разумно предусмотренных скамейках.

— Вот всегда так, — поделился наблюдением экскурсовод. — В любое время года. Как ни подъедешь, два дуба заняты, один поджидает.

В «бардачке» у Охрима оказался не только «бимбер», но и заводская водка «Княжий келих», и стаканчики, и огурчики, и нарезанное замечательное сальце. Вскоре вся компания чокалась под своим дубом, в то время как под соседним начали сворачиваться и потянулись к своей, скучавшей в сторонке «брике».

Под дубом пьется в особенную охотку. Даже Елагин не удержался и опрокинул пару стаканчиков, продолжая, правда, подозрительно поглядывать по сторонам. Кечин и Бурда, не говоря уж о Дире Сергеевиче, позволили себе по–настоящему расслабиться. Всех охватило несколько истерическое веселье. Со стороны могло показаться, что эта компания только что провернула весьма успешную сделку.

В разгар третьей бутылки вмешался Охрим Тарасович, до этого момента деликатно остававшийся невидимым. Он сказал, что в «хате все уже готово, пора ехать». Тут же всем надоел гостеприимный дуб, и стали грузиться в тарантас. Перед выгрузкой Елагин поинтересовался, сколько они должны за все удовольствие. Охрим Тарасович назвал какую–то совсем смешную сумму, майор дал ему двести гривен и заслужил благодарное:

— Спасиби.

Это вызвало внезапное неудовольствие Дира Сергеевича, он сразу заныл, направляясь к заказанной хате, уже мягко заманивавшей блеском маленьких, сдобно освещенных окошек.

— Ну что это за язык! Мы по–русски говорим «спасибо», что значит — «спаси Бог», а они — «спасиби», получается, что «спаси бис».

Но этой теме не суждено было развиться. Вступили в хату и остановились, открыв рты от приятного удивления. Все внутри сияло. Полы выскоблены, стены белые, хоть пиши, на окнах вышитые занавески кокетливо раздвинуты, полыхает огромная, но аккуратная печь. Посреди стол, на крахмальной скатерти и грибки, и сальце, и колбаса, и большой горшок, легко догадаться, что с красным малороссийским борщом из петуха, а рядом лоснящиеся пампушки, уже натертые чесночком. А еще вареники с сыром и всякое прочее по мелочи. Но самое главное — две дивчины, в кристальных передниках, в красных сапожках, у каждой коса три кило, рубаха с расшитыми рукавами. Застенчивая улыбка. Официантки.

Рядом со столом расположился с видом хозяина Рыбак — мол, это он изобрел все это чудо.

Сели. В руках у Рыбака образовалась бутыль «Хортицы». С подобающими прибаутками он разлил водку в граненые стаканчики и поинтересовался, не хочет ли кто–нибудь сказать слово.

— Как зовут наших хозяюшек? — тут же перебил его Дир Сергеевич.

Рыбак мгновенно ответил:

— Леся и Оксана.

— Пусть они встанут впереди, мне неудобно.

Рыбак пробормотал, что девушки в общем–то стоят, как и положено обслуге, за спиной клиента, но если шеф хочет, то он попросит их переместиться. Девушки обошли стол и сели на лавочку у стены. Одна черненькая, другая скорее беленькая. Одна улыбчивая, другая как бы замкнутая, что ли, с таким автоматизмом в движениях, будто полностью занята своими мыслями, а не обслуживанием бурной пьянки.

— А которая из них Оксана? — поинтересовался «наследник», жуя вареник.

— Я, — с умеренным кокетством ответила беленькая.

— Тогда я буду смотреть на Лесю, — заявил Дир Сергеевич. — Сподобалась.

Леся даже бровью не повела в ответ. Наверняка ей приходилось выслушивать немало двусмысленностей и сальностей от перебравших гостей. Задетую за живое Оксану взял под опеку Рыбак, сказавший, что поет она «как соловей», а им всем, уже выпившим так много, не помешало бы чуток искусства.

— Заспивай, Оксана!

Этот клич поддержал живее всех Кечин, именно в нем почему–то сильнее всего разгорелась тоска по малороссийской музыке. Оксана «заспивала», и очень даже хорошо. Голос у нее был тонкий, но приятный, и мелодию она вела без единой ошибочки. Обязанности разделились. Леся раз за разом вставала и выходила в сени то за одним, то за другим, ибо петь не умела. Совершала она все эти движения все с тем же одухотворенно–отрешенным видом. И Дир Сергеевич почти непрерывно пожирал ее слезящимися глазами. Ему все в ней нравилось. Нежный овал лица, едва уловимый пушок на щеках, широко расположенные черные очи. На бровях и ресницах была чертова прорва краски, но даже это не убивало ощущение непосредственности и невинности, присущее изначально ее облику. Хотя какая уж тут невинность в ресторанной подавальщице!