Всю дорогу из заснеженной Москвы в солнечный Таджикистан Дир Сергеевич и Александр Иванович были неразлучны. Сидели в транспортных креслах рядом или напротив друг друга. Ели одну и ту же еду, пили из одной бутылки. И вели длинные–длинные и, самое главное, отвлеченные разговоры. Говорил в основном шеф, начальник службы безопасности произносил ровно столько слов, чтобы было видно — он не только слушает, но и понимает, о чем идет речь. Младший Мозгалев касался самых различных тем, перескакивая с одной на другую без всякого ощутимого плана. Говорил, прислонив голову к обшивке самолета, одним глазом глядя в молоко, холмящееся за стеклом. Длинно рассуждал о ценности человеческой жизни. О том, как низко она упала в последнее время.

— Современные газетные плакальщики, идиоты, все трындят: «Как нравы испортились!» Мол, за сто рублей убивают! Да это всегда так и было! Это у Достоевского мочат с терзаниями и за три тысячи! А ведь на Руси сплошь и рядом резали и за медный крест. Убивали всегда одинаково. Эпохи различаются тем, как хоронят. Советская Россия — это территория, где валяются миллионы небрежно погребенных тел. Могила — упаковка для передачи останков личности в другую, так сказать, высшую инстанцию. А если считать, что ее, высшей инстанции, нет, то и стараться не к чему. Никто не спросит за небрежность. У нас похороны или пышные, или убогие. За гробом или идет вся страна, или никто. Лучшим — мавзолеи, рядовым — яма в безымянном поле. Нет спокойной, трезвой регулярности в отношениях с потусторонним миром. Отсюда все и растет — вплоть до трудовой этики. Как хороним, так и живем.

Елагин, слушая, вспоминал довольно часто цитируемые телевидением кадры похорон президента Кеннеди и зеленое поле Арлингтонского кладбища, попытался сформулировать мысль о том, что и у «них», в общем, то же самое: и помпа иной раз, и… Дир Сергеевич ухватился за слово «телевидение» и опять потянул в свою сторону:

— Помнишь, мы обсуждали, почему нам не жалко убитых в телесериале?

— Да, помню. Они потом воскресают в рекламе.

— Примерно так. Их не жалко, их жизнь — условность. Невозможно, например, вообразить себе кладбище телеперсонажей. Они в кадре едят, любят и ненавидят, предают и жертвуют собой, умирают и тут же воскресают. Ничто не окончательно. Жители суррогатной вечности. Телеэфир незаметно, через зрительскую привычку, распространил это свойство не только на сериальных героев, но и на героев документальной съемки. Пусть это землетрясение, вылазка террористов, цунами, главным героем события, помимо вида стихии, становится количество пострадавших. В первые часы после нападения на небоскребы в Нью–Йорке говорили, что погибло, скорее всего, несколько десятков тысяч человек, а потом уточнили: всего три тысячи с половиной — и знаешь, я был разочарован. Нет, абстрактно я за то, чтобы никто не умер, но при этом хочется полакомиться и солидной суммой потерь. Где–то тут пролегает линия разделения. Человеческая жизнь не цельное понятие, у него есть ракурсы.

— Извини, Митя, ничего нового. Бог знает когда замечено: одна человеческая смерть — горе, а тысяча — статистика.

— Да, согласен. Да! — кивнул, корябая ногтями щеку, Дир Сергеевич. — Только ты не дал мне договорить. Тут все дело в обратной связи. Понимаешь?

— Нет.

— Мое ноу–хау в том, что можно повлиять. Одно дело — утолять сенсорный голод путем созерцания информационных трупов, и совсем другое — самому участвовать в их производстве. Наш случай. Да, мы убьем два–три десятка украинских добровольных предателей славянского дела. Вроде бы ерунда, почти рядовое событие. Но сюжет этот, пройдя по всем каналам, бесконечно размножит количество жертв. Мир увидит миллионы зарезанных и растрелянных. Понимаешь?! Причем война — их же подлым оружием! Я перехватываю эфес. Они сумели из десятка албанских трупов (может, и не албанских вовсе) устроить мировое телешоу под названием «Сербы — звери». Я отвечаю им на их же языке. Они не сразу поймут, в чем дело. Думают, что только им можно, и не верят, что их тоже можно «поджарить». Пущу судорогу, пущу! И тогда испытаю восторг восстановленной справедливости.

— Извини, Митя, но я не понимаю. — майор сделал большой глоток минеральной воды.

— Чего?

— Зачем ты туда летишь?

— А что?

— Ты нарушаешь чистоту эксперимента.

— Чем же?

— Своим присутствием. Если б ты остался у телевизора в Москве, отдал приказ и получил экранный результат, тогда — да, все чисто. Эти несчастные украинские парни были бы для тебя всего лишь информационными единицами. А так ты увидишь их кровь, их судороги, агонию, даже ощутишь запах, если захочешь. Но при этом ты уже вовсе не геополитический дизайнер, а обыкновенный мясник.

Дир Сергеевич довольно долго молчал, потом вдруг просиял, ему явился отличный ответ:

— А ведь я не для себя стараюсь, Саша. Пусть я лишусь своего личного, мелкого удовольствия. Все, что я сделаю, все для людей! Для россиян. Если хочешь, для москалей. Ты смотришь так, Саша, будто тебе все это не очень нравится.

— Я никогда этого не скрывал.

— Это правда. Ты вообще, если вдуматься, не москаль.

— А кто же я? — усмехаясь, поинтересовался майор.

— В лучшем случае — москвич.

— Есть заметная разница?

— Да, Саша, есть. Объясню на градостроительном примере, если ты не против. Вспомни Калининский проспект, ныне Новый Арбат.

— Вспомнил.

— Так вот, москвичи презрительно называют его «вставная челюсть», а для москалей, увидевших его в те времена, когда он только–только был воздвигнут, Калининский представлял собой символ современности, продвинутости, приобщения к мировому архитектурному мейнстриму. Москвичи тряслись из–за своих хваленых переулков, а москалей грело, что их столица ни в чем не уступает заокеанским бродвеям. Кстати, большинство москалей живут совсем и не в Москве. Раньше их называли московитами. Москали не обязательно русские по крови. Беринг и Багратион были именно москали. Москали, а не москвичи построили державу, если хочешь знать. Москвич сыт и бесперспективен.

Майор слушал и не слушал разглагольствования шефа. Слушал, потому что надеялся, что сквозь необязательный, прихотливый треп прорвется ненароком какая–нибудь полезная деталь, и не слушал, потому что непрерывно вертел в сознании ситуацию там, на берегу Элевента. Во время последнего разговора Елагин обещал Игорю, что сделает все возможное, чтобы взгляд «наследника» был запорошен предваряющей информацией об объекте. Этим майор и занялся во время подлета «МИ–4» к району предполагаемых кровавых событий.