Шрифт:
— Пускай, тебе что, моря для него жалко?.. — махнул рукой Командир.
Ему было не до того: Татьяна вышла из моря и вытирала волосы полотенцем, поданным Лешеком. Она была хороша и знала об этом. Она не просто давала собой любоваться, но и поворачивалась в лучах заходящего солнца так, чтоб ее лучше рассмотрели.
А ведь он забывал, дурак, забывал, что под промасленным комбинезоном скрыта женщина, да еще такая соблазнительная. Надо наверстать, подарить ей… Пока неизвестно, что — это надо обдумать. И, может быть, получится сохранить экипаж… Ведь, как ни крути, воюют не танки, воюют люди.
Выбрался из моря и Пассажир, присел у дерева, долго глядел вверх, вслушиваясь, как шелестит листва. Потом отломал веточку, набрал в ладонь песка, с сожалением поглядел на них.
— Хочешь взять с собой? — угадал его мысли Якут. — Прости, это невозможно.
Этот мир был как сон — все казалось таким реальным. Но ничего из него нельзя забрать в жизнь, откуда они явились.
Потом из собранного топляка разожгли костер, варили на нем кашу. Дрова горели с треском, с искрами. Они летели вверх и превращались в звезды…
Наступала ночь, заканчивалось время.
Он проснулся утром в своей постели. Поворочался, надеясь, что все это ему снится, и он очнется опять на песке у стальной коробки. Но все было тщетно: этот мир был еще более реален, нежели тот…
Все так же шумела черешня, под ней наливались помидоры. В сарае стояли коробки с деталями. Он вздохнул и стал за верстак.
Забвение еще не пришло, но он с удивлением замечал: вот он уже не думал о прошедшем целую неделю, две…
И однажды, когда дело шло к осени, в одном из ящиков с деталями он обнаружил веточку ивы, а в другом будто кто-то рассыпал песок.
Веточка, поставленная в стакан, пустила корни, погнала новые побеги, благополучно принялась в земле следующей весной. Деревцо на ветру шелестело совсем как то, что росло у моря.
Он уже не думал о прошлом. Хотелось туда, вперед, в будущее. И в один вечер он принялся собирать сумку. Он собирался в путь.
Михаил Тырин
СЕРДЦЕ ВРАГА
Прозрачные рыбьи глаза полкового финансиста кропотливо изучали бланк выписки из приказа.
Наконец майор поднял взор на Старого, стоящего напротив с небрежно сложенными на груди руками.
— Интересно, интересно… — хмыкнул финансист. — Как это вам в лобовой атаке свезло на двух «Шерманах» сковырнуть «Пантеру»? Что-то я сомневаюсь.
— Твое дело не сомневаться, а деньги выдавать, — без тени почтения ответил Старый. — И никакого тут «свезло» нету. «Дуплет с доворотом» — мой фирменный приемчик.
— Мое дело финансовая часть, мне установленные факты нужны, а не приемчики, — поморщился финансист. — Я этих ваших штучек не понимаю.
— Да куда уж тебе, — фыркнул Старый. — Ладно, хорош тут порожняки гонять. Комполка подписал — выдавай. И никаких «потом». Я завтра в законный отпуск ухожу, мне сейчас надо.
— Ну да, ну да… Командир, это да… — он пошарил в сейфе, пошелестел бумажками и выдал Старому девять засаленных сторублевок.
— Расписывайся. Отпуск — оно конечно… Куда ж без него. — Взгляд майора был прищуренный, ядовитый. Да и голос под стать. — Будешь водку жрать да прошмандовок гладить. Пока твои товарищи тут кровь проливают.
— Водка — это обязательно. — Старый отодвинул подписанную ведомость. — Слышь, иди, чего скажу. Ну, нагнись, не бойся…
Удивленный майор чуть приблизился. И в ту же секунду Старый с размаха шваркнул ему кулаком в скулу. Финансист завалился назад, на стул, не удержался и грохнулся на пол.
— Это тебе за то, что мою невесту плохим словом назвал, — пояснил Старый.
Майор недолго копошился на полу, он уже вскочил, суетливо прикрываясь пухлыми ладошками.
— Да ты вообще охерел, лейтенант! — заорал он. — Да ты знаешь, что я с тобой…
В этом месте Старый дал ему второй раз, от души, прямо в «солнышко», заставив закашляться.
— А это — за то, что чужую пролитую кровь своими жирными пальцами мацаешь. Крыса толстожопая. Ну, всех благ, пошел я.
Он двинулся к двери кабинета.
— Конец тебе, говнюк… — хрипел майор.
— Ага, страшно до усрачки, — не оборачиваясь, ответил Старый и вышел на улицу.
База, как всегда, тонула в бензиновых и дизельных выхлопах, беспрестанном гуле, лязге, людском многоголосье и пылище. Это не помешали Старому сладко пощуриться на луч вечернего солнышка, заходящего далеко в холмах.