Ладно, к делу. Ведь полез я в кладовку потому, что Алексей Фомич разбередил старое — напомнил, как мы с Андрюшкой месяца полтора купались в лучах славы. Так что придется вам прочитать или пролистать еще несколько страниц из кладовки, тем более что название я придумал интригующее:

Каждый фронтовик знает, как это здорово: попасть на передовую так, чтобы не с ходу в бой, а в период затишья. Пусть перед бурей, как это и произошло на самом деле, но все-таки в период затишья. Длилось оно недель шесть-семь — перестрелка, вылазки разведчиков, снайперская охота и прочее, так что новички успели и свист пули услышать, и разрывы снарядов увидеть, и в то же время пообвыкнуть и подкормиться. Словом, стали почти что бывалыми солдатами, хотя за эти недели не настоящую войну увидели, а довольно слабое ее отражение.

А настоящая же война шла буквально рядом с нами, на Курской дуге, но нам было суждено стоять напротив брянского города Севска и ждать, пока до нас дойдет очередь. Слушали сводки о кровопролитнейших боях, радовались, что сотнями горят «тигры» и «фердинанды» и, солдатское дело, ждали.

Все бы хорошо, если бы не приказ: днем — спать, ночью — бодрствовать. Дело в том, что в ближайшую ночь, как нам намекали, немцы на участке нашей дивизии могут перейти в наступление, и посему мы обязаны быть при полной боевой готовности, чтобы через минуту-другую занять траншеи. Ну а почему эта «ближайшая ночь» не состоялась и в наступление перешли мы сами — не знаю, и у Алексея Фомича спросить забыл.

Но это не самое главное, потому что боевые действия и подвиги я все равно описывать не умею и не буду, а если вам охота про них послушать, приходите к нам на совет ветеранов, каждый четверг от 18 до 20 часов. Но это уже ваше дело, а я приглашаю вас в огромный блиндаж, куда нашу роту каждый вечер загоняли, как стадо коров, с приказом носа не высовывать и ни минуты не спать. Вот это и было самое трудное — не спать. Ну, час, два пили чай, курили, трепались, а потом то в одном, то в другом углу раздавался храп, и под общий одобрительный смех на голову храпящего выливалась кружка холодной воды. Смеяться-то смеялись, но с каждым разом все менее жизнерадостно, потому что к полуночи спать хотелось невыносимо, и командиры отделений и взводов охрипли от криков.

Так продолжалось несколько ночей, пока Андрюшке не пришла в голову не просто умная, а потрясающе гениальная мысль.

Скажу без излишнего хвастовства: ребята мы были начитанные. Уточняю: для своего времени, потому что о Достоевском, к примеру, в учебнике было несколько слов, о Бунине и Булгакове ни звука, а Есенина переписывали от руки. Елизавета Львовна, у которой после войны я перечитал всю ее библиотеку, открыть глаза на классику нам не успела. Но зато мы отличались феноменальными познаниями в области приключенческой литературы, здесь мы могли дать ладью вперед любому учителю: Жюль Верн и Джек Лондон, Майн Рид, Конан Дойл из старых выпусков и, конечно, вершина из вершин, Эверест мировой литературы — Александр Дюма. «Трех мушкетеров» мы знали наизусть и могли шпарить от любой фразы дальше и сколько угодно, особенно Андрюшка, который так лихо вызубрил великую книгу, что был единодушно утвержден д'Артаньяном. Рассудительный Вася Трофимов стал Атосом, Костя-капитан — Арамисом, а я за сильный удар правой получил честь именоваться Портосом, Птичка после долгих уговоров согласилась стать госпожой Бонасье, но избегала поцелуев влюбленного д'Артаньяна с такой же изобретательностью, как прелестная камеристка Анны Австрийской.

Ладно, все это было детской игрой, возвращаюсь в блиндаж. Не помню, на третью или на четвертую ночь Андрюшку озарило: а почему бы не заполнить унылые часы похождениями мушкетеров? Мы сочинили афишу: «Сегодня ночью и только в нашем блиндаже! Неслыханные приключения в эпоху Людовика XIII! Мушкетеры против кардинала Ришелье! Коварная миледи! Спешите приобрести билеты, всю ночь работает буфет — ведро воды в одни руки!» Ну, что-то в этом роде, афиша не сохранилась.

И вот часов в десять вечера Андрюшка начал: «В первый понедельник апреля 1625 года… Молодой человек… Постараемся набросать его портрет…»

Как сейчас вижу: сначала подшучивали, перебивали, подначивали, а потом блиндаж притих. Это сегодня в армии все сплошь грамотные, с восьмилеткой, а то и десятилеткой, а в сорок третьем таких по пальцам можно было перечесть. Наше хлипкое пополнение влилось хотя и в потрепанную, но сибирскую дивизию, и на три четверти рота состояла из кряжистых бородачей — охотников, которые в своей таежной глуши и слыхом не слыхивали о королях, придворных интригах, мушкетерских дуэлях и рыцарской любви к прекрасным дамам. И бородачи были совершенно ошеломлены. Как они нас слушали! Разинув рты слушали, очередной ночи дождаться не могли! За «Тремя мушкетерами» последовали «Двадцать лет спустя» («Десять лет спустя» до войны мы так и не прочитали, не удалось достать), потом «Граф Монте-Кристо», «Сердца трех» Лондона и так далее. Я бы еще точнее сказал: слушали нас самозабвенно, ошалело и даже остервенело, стоило кому-нибудь закашляться, как его немедленно выбрасывали из блиндажа. Если рассказчик останавливался, чтобы покурить, к его услугам были десятки кисетов, если хотелось пить — как по волшебству появлялась кружка с кипятком и со всех сторон протягивались кусочки сахара. На нас, шестнадцатилетних желторотых птенцов, смотрели с таким благоговением, с таким чудовищным уважением, как, по сегодняшней лексике, смотрели бы на инопланетян. А что? Мы открывали людям другой, незнакомый им мир — мир великих литературных героев!

А какие драматические сцены разыгрывались, когда каждые два часа проходила смена на посты и к пулеметам! Шум, гам, уговоры, африканская торговля: пайка сахару на десять дней вперед, пачки табаку — лишь бы остаться и послушать. А тут еще стали приходить из других подразделений, начались претензии, даже скандалы и комбат навел порядок: каждую ночь нас передавали в другие роты, а потом и в другие батальоны, и везде повторялось одно и то же.

Никогда в жизни, ни до, ни после, мы с Андрюшкой не были такими дефицитными. Мы охрипли, отощали, нас освободили от всех нарядов и стали откармливать американской колбасой и вкуснейшими консервированными сосисками, которые в обороне получало только начальство. Днем, когда мы спали, от нас разве что мух не отгоняли, оберегали наш сон, будто мы были знатные персоны, а если кто невзначай повышал на нас голос, то вынужден был ретироваться под свист и улюлюканье.

Тогда-то мы и получили благодарности комполка «за поддержание высокого морального состояния личного состава».

А потом нас бросили в наступление, мы пошли на запад, и с каждым боем бывших слушателей становилось все меньше. Бои были жестокие, оставшимся в живых было не до мушкетеров, и слава наша понемногу померкла, тем более что ничем другим мы с Андрюшкой особенно не выделялись — растворились в солдатской массе…

Зато мы впервые и навсегда поняли, как много весит живое и не казенное слово и как важно бывает отвлечь человека от тяжелых мыслей то ли бесхитростным пересказом чужих приключений, то ли чем-нибудь другим, веселым и не слишком глупым. Отвлечь, потому что неотвязная мысль о возможной, через час или неделю, гибели лишает солдата половины его боеспособности. Ну, половины — это на глазок, может, меньше, а может, и больше. А разве в наше мирное время по-иному? Отвлечь, приободрить, дать перспективу — в этом вся штука, нынешние товарищи понимают, как это важно — выпустить пар. Но об этом куда лучше написано у Монтеня, читайте его — не пожалеете, и мне спасибо скажете.