«Был я ранен, лежал в лазарете, поправлялся, готовился в бой, вдруг приносят мне в белом пакете замечательный шарф голубой»… — Это я по памяти, точно слов не помню. — «Ты меня никогда не любила, если видела — только во сне, голубой ты мне шарф подарила, хоть не знала, что именно мне…»

Когда у меня хорошее настроение, я хожу по квартире и проникновенно реву старые песни. Со вчерашнего дня снова разношу телеграммы, и эту сам себе доставил — от Птички! Хорошо бы, конечно, машину, но Вася торгуется с империалистами, а у Кости-капитана разве что «воронок» выпросишь…

На ловца и зверь бежит! В полночь звонок, на проводе — Вася Трофимов.

— Возвратился со щитом, — бодро доложил он. — Жив? Раз хрюкнул, значит, жив. При встрече получишь блок сигарет с угольным фильтром и шариковый «паркер» с тремя запасками. Вопросы?

— Устал небось?

— Как собака. Ох, и отосплюсь сегодня!.. Чего ржешь?

— Отоспимся мы, Вася, в своих могилах. Завтра.

— Что завтра?

— Отоспишься. В шесть утра Птичка в Шереметьево приземляется.

— Перестань ржать, старое пугало! Не понял, когда?

— В шесть утра, в шесть, га-га-га!

— Инквизитор! Садист!

— Со вчерашнего дня я еще и Квазиморда.

— Чтоб тебя разорвало!.. Когда за тобой заехать?

— Не боишься, что «Московская правда» высечет за злоупотребление служебным…

— Рядовой Аникин! В половине шестого — как штык у подземного перехода! Ясно?

— Ясно, товарищ гвардии сержант.

Птичка-невеличка, радость моя прилетает! Раз и навсегда, чтобы не было гнусных подмигиваний и ухмылок: Птичка — мой друг, понятно? Любимый, сердечный друг — и только. Один, который подмигивал и ухмылялся, три месяца к зубному за мой счет ходил. Договорились?

Не заснуть, голова от впечатлений распухла, расскажу-ка вам про Птичку и всех нас.

Из щебечущей стаи девчонок-старшеклассниц настоящих красавиц у нас имелось две: Птичка и Катя. И тогда не брался, и сейчас тем более не берусь судить, кто из них был красивее, редко в чем другом наш брат бывает субъективнее, чем в таком деликатном предмете, как девичья краса. К тому же наши примы были уж слишком разные: Птичка — маленькая, хрупкая и черноволосая, с точеным и очень серьезным лицом первой ученицы, а Катя высокая, не по годам созревшая, круглолицая и русая; Птичка — гордая и неприступная, Катя — смешливая, донельзя счастливая (студенты под окнами мерзли!).

И обе влюбились, или, по-тогдашнему, «втрескались», в Андрюшку. Почему в него, а не в меня? А черт их знает! Это только учителя нас не различали, а Птичка и Катя запросто. Тогда я этим возмущался, и теперь понимаю, что от Андрюшки исходило нечто такое, что ихнюю сестру волновало; у меня же, как заявила Катя, когда я подкатился шутки ради в качестве Андрюшки, «ток из рук не идет», не обладаю я этим важным источником энергии. Впрочем, я ни в кого особенно и не влюблялся, так, слегка волочился то за одной, то за другой, не огорчался, когда меня выбраковывали, и довольно весело наблюдал за происходящим.

Сначала действие развивалось по Дюма, Андрюшка — д'Артаньян приударял за госпожой Бонасье, то есть за Птичкой, а Вася — Атос за миледи, то есть за Катей. Казалось бы, у Андрюшки никаких проблем, взаимность, но Птичка, человек строгих правил, руки распускать не позволяла, и Андрюшка, организм которого требовал по меньшей мере поцелуев, следуя указаниям уже не Дюма, а природы, переключился на более покладистую Катю: сначала для того, чтобы утереть нос Птичке, а потом вполне всерьез. Птичка гордо приняла вызов и разрешила Атосу, который только о том и мечтал, таскать свой портфель. Словом, Дюма оставалось только развести руками.

Так и завязался этот узелок: Андрюшка — Катя, Птичка — Вася… Вы скажете, детская игра — мушкетеры, любовь, — посмеетесь и во многом будете правы. Но не во всем! Имела та игра продолжение, и не один год. Наша дружба, к примеру, и началась с мушкетеров, и бывает, когда распиваем бутылочку, кто-то вдруг да напомнит д'артаньяновское изречение: «Один за всех, все за одного». И это не пустой звук, могу заверить. Да и с любовью все оказалось далеко не так просто.

Смешно! Сколько десятков лет, вся жизнь почти что прошла, а я, как курица, выклевываю зернышки из вороха никому не нужных воспоминаний. Люблю, грешник, вспоминать, это — единственное право, которое никто и никаким декретом отнять у человека не может. Даже величайший и гениальнейший — и тот не смог, хотя очень того хотел. Ну кто я такой без прошлого? Старое пугало, как правильно указывает замминистра тов. Трофимов. А с прошлым я — ого, меня голыми руками не возьмешь! Вся кладовка полным-полна моим прошлым, и если бы вдруг взять эту кладовку и распечатать… Нет, в самом деле смешно, если кто и нуждается в ней, то наш местный очаг культуры — макулатурная палатка, у которой всегда беснуется очередь ополоумевших от «Проклятых королей» собирателей культурных ценностей.

А было нам тогда по четырнадцать, потом пятнадцать. Война, трагедия сорок первого, молодые вдовы и сироты, надежда и ужас при виде и стуке в дверь почтальона, фронт подполз к Москве и после жуковского чуда откатился на запад, мы возвратились в свои бараки, с грехом пополам учились и становились асами толкучки. Мрачнейший сорок второй, фашисты у Сталинграда и на Кавказе, мама по четырнадцать часов надрывается на заводе, а естество, война ему не война, пробивается в наши отощавшие тела, как травинки сквозь камни, Андрюшка и Катя ходят с распухшими губами, Вася упрямо носит за непреклонной Птичкой портфель… Неужели это все было? «Когда мы были молодые и чушь прекрасную несли…» Все несли, кроме меня и Птички. Она гордо молчала — до тех пор, пока не назначила меня поверенным. Так я вам и расскажу, о чем мы говорили, держите карман шире!