На площадке Ангела рядом со стулом Бенвенуто поставили кресло кастеляна. Состоялся разговор. Ночь, звездное небо, тишина…

— Видишь, я тебя поймал, — сказал сумасшедший кастелян, он очень сдал за последнее время.

— Да, — ответил Бенвенуто, — но видишь, я все-таки убежал, как и обещал. Но если бы я не был продан за венецианское епископство, ты бы меня здесь не увидел. А теперь мне безразлично, жить или умереть.

Кастелян пришел в жуткое волнение, начал говорить быстро и бессвязно:

— Увы, ах, ох! Он болен, но еще смелее, чем когда был здоров. Он опять улетит. Поместите его там, под садом, и больше никогда не говорите мне о нем!

Приказание было исполнено. «Под садом» находился страшный сырой подвал, вместо окна — малая дырка в стене, с потолка сочилась вода, вокруг полно тарантулов и прочей дряни, тюфяк тут же насквозь промок. Вначале вообще не кормили, но дали «духовную пищу», то есть бросили две книги — Библию и летописи Джован Виллани (писатель XV века, автор «Истории Флоренции»). «Так злосчастно я жил на этом тюфяке, насквозь промокшем, так что в три дня все стало водой; и я был все время не в состоянии двигаться, потому что у меня была сломана нога; и когда я все-таки хотел сойти с постели за нуждой моих испражнений, то шел на четвереньках с превеликим трудом, чтобы не делать нечистоты в том месте, где я спал».

Неужели в этой зловонной яме он и окончит свою жизнь? А он знал, что такое бывает, и часто. От полного отчаяния Бенвенуто спасли мысли о Боге и еще, конечно, характер и умение себе подбодрить. «Оружье наше — радость бытия» — кто это сказал? Не помню. Этот «слоган» всегда был в голове у Бенвенуто, он с ним родился. Вот образец аутотренинга: «…я сам себя утешал, размышляя, насколько бы мне было неприятнее при разлучении с моей жизнью почувствовать эту неописуемую муку ножа, тогда как, будучи в таком положении, я с нею разлучался в сонном дурмане, каковой стал для меня гораздо приятнее, чем то, что было прежде».

Свет попадал в его камеру часа на полтора, в это время можно было читать. Потом глаза привыкли к темноте, и время для чтения само собой увеличилось. Но в какой-то момент он решил — все, хватит! Пора кончать этот ужас. Он обнаружил в своей темнице толстое бревно. Ему удалось придать этому бревну такое положение, что при легком толчке оно бы непременно обрушилось ему на голову и размозжило бы ее сразу. Но в тот час звезды не хотели его смерти. Как только он изготовился ударить по бревну, неведомые силы подняли его и отбросили в сторону на четыре локтя, то есть на два с лишним метра. Он упал навзничь и от потрясения потерял сознание. Стражники решили, что он умер, все его жалели: «Так вот как окончил жизнь такой редкий талант!» Бенвенуто очнулся. Тогда его «тюфяк, который, весь промокший, стал как макароны», выкинули, принесли новый, сухой, и заперли дверь. Бенвенуто уже не думал о смерти. Он опять верил в свою избранность и в божественное провидение. На стене углем он нарисовал распятие и молился ему без перерыва. Говорят, этот рисунок — кривой, косой, полустертый — сохранился по сей день, и его показывают туристам. Подрисовывают небось по ночам, но я гидов не виню, такая у них работа.

Бенвенуто страстно пишет о Боге, однако Дживелегов, например, сомневается в глубине и истинности его веры: «Его отношение к Богу носило чисто договорный характер: du ut des. Как вообще у людей его типа: сегодня он верит в Бога, а завтра в черта. И каждый раз вполне искренне». По-моему, Дживелегов к нему слишком строг. Именно искренность его все искупает, он сам пишет, как болтается между астрологией и верой. И еще Дживелегов: «…когда жизнь течет гладко, в суматохе житейской сутолоки, среди постоянно сменяющихся работ и заказов Бог не вспоминается совсем. Особенно часто Бог приходит на память в тюрьме. В замке Св. Ангела… Бенвенуто поневоле думает о Боге. И мы знаем, что он додумался до видений».

А видения у Бенвенуто были замечательные. Во сне он увидел прекрасного юношу, который призывал его не падать духом и уповать на могущество Бога. Сам вид этого юноши и слова его настолько вдохновили Бенвенуто, что он тут же взял сырые кирпичи, а их было в камере великое множество, и стал тереть их друг о друга, потом из пыли сделал кашицу — чем не чернила? Теперь нужно было стило.

Это его стихи, он написал их позднее, описывая все свои муки. Он действительно зубами откусил щепку и написал «на некоих листах, которые имелись в книге Библии», свои первые в жизни стихи:

Я не знаю, улучшил ли перевод эти стихи или ухудшил, и вообще не берусь судить об их качестве. Главное, у Бенвенуто теперь было занятие. Поверьте, писать стихи так сладко. И все бы хорошо… «Только великое мучение мне причиняли ногти, которые у меня отрастали; потому что я не мог до себя дотронуться без того, чтобы себя ими не поранить; не мог одеваться, потому что они у меня выворачивали то вовнутрь, то наружу, причиняя мне великую боль. Кроме того, у меня умирали зубы во рту; я это замечал, потому что мертвые зубы, подталкивая те, которые были живы, мало-помалу продырявливали десны, и острия корней вылезали сквозь дно ячеек… Я их вытягивал, словно вынимал кинжал из ножен, безо всякой боли и крови». Когда Бенвенуто пишет так просто и понятно, его ужасно жалко.