Здесь самое место сказать несколько слов об Аньоло ди Козимо ди Мариано, называемом Бронзино (1503–1572). Это был великолепный художник и поэт. Он писал фрески, картины для алтаря, аллегории, полотна на религиозные и мифологические темы, но главную славу ему принесли портреты. Во Флоренцию он приехал из Урбино в 1533 году и стал придворным художником герцога Козимо I. В 1537 году он вступил в гильдию Святого Луки и во Флорентийскую академию. В 1546–1547 годах он был в Риме, где познакомился с Микеланджело и многому у него научился. Бронзино, как и Челлини, считают основателем новой школы — маньеризма. Портреты его прекрасны, хотя искусствоведы обвиняют художника в излишней холодности, излишнем внимании к деталям в ущерб духовной наполненности модели. А что делать, если он был мастером парадного портрета? Здесь вполне естественны и отчужденность героев его полотен, и внимание к деталям. Герцогиня Элеонора хотела быть «хорошо одетой», ее парчовые платья поражают живой роскошью, кажется, что их можно пощупать. И уже знакомый нам жемчуг украшает ее грудь, правда, я не пересчитала жемчужин.

Персей был открыт официально 27 апреля 1554 года в четверг при огромном стечении народа. Никто не остался равнодушным к скульптуре, «все состязались, кто лучше про нее скажет». Бенвенуто был истинным героем дня.

На площади среди толпы находились два важных сицилийца, посланные во Флоренцию их вице-королем. Очарованные Персеем, они пригласили Бенвенуто в Сицилию работать, обещая ему всяческие блага. Бенвенуто с достоинством отказался:

— Я никогда не покину мое отечество, создавшее школу величайших искусств и моего государя, в любви к искусству которого нет равных. Если бы у меня была жажда наживы, я мог бы остаться во Франции, где король Франциск платил мне 4000 золотых скудо в год, но я оставил там все наработанное и уехал на родину.

Вот какие речи заставляет человека говорить тоталитарный и деспотичный режим! И Бенвенуто так искренне и простодушно об этом пишет.

Герцог наблюдал за происходящим из окна дворца, там, полуспрятанный, он стоял несколько часов, ему была приятна реакция народа. Он сказал своему камергеру Сфорца:

— Пойди к Бенвенуто и скажи ему, «что он меня удовольствовал больше, чем я ожидал, и что я его удовольствую так, что он изумится».

Бенвенуто перевел дух, работа окончена, можно отдохнуть. Он испросил у герцога разрешение проехать паломником по святым местам, ближайшим от Флоренции монастырям и воздать молитву Богу. Он писал свою книгу в монастыре, а потому никогда не забывал упомянуть о своем религиозном чувстве. Хулители Челлини сомневаются, был ли он истинно верующим человеком: мол, когда ему было тяжело, например в замке Святого Ангела, тут он обращался к Богу каждый день, а в обыденной жизни только и делал, что грешил, забывая каяться. Я думаю, что в вопросах религии он всегда искренен и в беде, и в радости.

Вернулся в город он через неделю, был встречен герцогом. И получил обещание, что завтра будет решено дело с оплатой. Бенвенуто был полон ожидания. Сколько мук было с этим Персеем, и все-таки он, как и его герой, оказался победителем. Герцог, хоть и вставлял палки в колеса, оказался истинным ценителем. Он тоже горд собой, потому что показал своему народу, что разбирается в высоком искусстве. Интересно, как оценит его искусство этот меценат?

На следующий день Бенвенуто встретил во дворце мессир Якопо Гвиди, секретарь герцога. Он был приятелем Бандинелли, лучше всех во Флоренции разбирался в вопросах канонического права и очень не любил Бенвенуто, поэтому тот не пожалел для описания секретаря ярких красок. Он «подозвал меня своим крикливым ртом и надменным голосом и, весь подобравшись, с туловищем, как палка, словно окоченев, начал таким образом говорить»:

— Герцог велел узнать, сколько ты спрашиваешь за своего Персея?

Бенвенуто онемел. Его позвали торговаться? Не в обычае щедрых государей задавать такие вопросы художнику! Его работа бесценна, а ты дай, сколько позволяет тебе твоя щедрость.

— Его сиятельство совсем другое обещало мне два дня назад, — только и нашел что сказать Бенвенуто.

— Ты должен назвать свою цену под страхом немилости его светлости!

Вряд ли герцог поручил секретарю разговаривать с мастером столь жестко, конечно, это была его личная инициатива, но вид Якопо Гвиди, этой «ядовитой жабы», и наглый его тон привели Бенвенуто в ярость:

— О какой цене вы говорите? Если бы герцог заплатил мне за Персея и 10 тысяч золотых скудо, то и тогда не оплатил бы полностью мой труд. Этот разговор для меня унизителен. Знай я, что к этому придет, никогда бы не связался с этой работой.

Дальше пошла длинная словесная перепалка, полная взаимных оскорблений. Знаток канонического права умел ругаться как простолюдин, про Бенвенуто и говорить нечего. В этот же день все стало известно герцогу. Он позвал Бенвенуто и сказал ему гневно:

— За 10 тысяч скудо можно построить целый город.

— Ваша светлость найдет для этого самых разных работников, а для того, чтобы изваять второго Персея, вы не найдете никого.

Можно было бы возразить: а Микеланджело? Но великий мастер был уже стар, все это Бенвенуто провертел в голове. Дерзкий был ответ, что и говорить. Более того, Бенвенуто, не дожидаясь ответа герцога, ушел прочь. Что бы там ни писали про Козимо I, из нашего далека видно, что «тирания» в Италии была значительно мягче, чем, скажем, в Испании или Англии, не говоря уж о России. У нас на престоле был великий царь Иван Грозный.