Выбрали место повыше, тщательно ощупывая ладонями землю, нашли семейку из нескольких достаточно твердых кочек, сложили мешок на них. Торфяник просел, но неглубоко, не образовалось даже ямки с водой.

— Ориентир бы какой! — покрутил Шульга головой вокруг. Было темно, и в этой темноте проступала ровная, как тарелка, пустошь без единого деревца, и угадывалась граница с небом, обозначавшая себя звездами.

— Сейчас сделаем, пацаны! — Серый быстро скинул с себя одежду и ухнул в воду. Очень скоро он обозначил себя хрустом веток в перелеске на другом берегу. Хруст сначала был беспорядочным, но потом приобрел некоторую ритмичность, как будто обезумевший великан выкорчевывал столетнее дерево, чтобы поковыряться им в зубах. Снова плюхнула вода — Серый тащил на себе загубленную березку, которую переломал без топора. Перебравшись к приятелям, он оборвал бересту в месте разлома и, размахнувшись, воткнул дерево в землю. Сфагнум и травы под ногами амортизировали, но ствол легко пробил дерн и воткнулся во влажный торф рядом с мешком.

— Это — от нечистой силы, — отдышавшись сказал Серый. — Если решит снова тут все перекрутить. А у нас ориентир — березка, — Серый довольно рассмеялся.

— Ну и место тут явное: буки, хуюки, — поддержал его Хомяк. — Завтра найдем. А не найдем, будем кружить, пока не выйдем. Рюкзак же нашли.

Приятели переплыли через затоку с таким настроением, будто возвращались к себе домой. Ощущение бескомпромиссно твердой земли под ногами было настолько непривычным, что их по инерции продолжало покачивать — они шли на полусогнутых ногах, готовых спружинить и выбросить тело вверх, если стопа угодит в трясину. Поляна оглашалась медвежьим храпом Степана — двери его хатенки были приоткрыты, видно, укладываясь, он еще надеялся дождаться своих гостей. Друзья попадали вокруг кострища, проваливаясь в сон, как в топь.

— С точки зрения оптики, город под водой объяснить можно тем, что. — сказал Шульга, не в силах закончить мысль.

— Отражение. Стратосфера. Огни.

— Блядь, пацаны, — с чувством вздохнул Хомяк, и вздох у него получился прерывистым, со спотыканиями.

— Спокойной ночи, — поповской интонацией пробасил Серый, уже идя через снящееся ему болото.

За спящими тлели угли костра, которые, быть может, и потеряли четвертое измерение, но все еще оставались гипнотически красивыми.

— Ну что, юные натуралисты! Где ваше сокровище? — Степан этим утром весь превратился в прищур. Но это был не тот лучистый прищур, который Бонч-Бруевич и другие апостолы сообщали лику Владимира Ильича Ленина в житиях, но особый, хитрый и саркастичный прищур. Такой прищур, быть может, был у Диогена. У Апулея наверняка был такой прищур. У Пьетро Аретино и у Леонардо Да Винчи мог быть такой прищур, а у Сервантеса — нет, не могло. У Бомарше, создавшего Фигаро, мы видим такой прищур, и у Фигаро, созданного Бомарше, мы тоже его видим. А вот у Моцарта, написавшего «Женитьбу Фигаро», прищур отсутствует. У Крылова — есть. У Пушкина — нет. У Дантеса, кстати, есть, у Салтыкова-Щедрина — есть. У Гоголя — есть. У Лермонтова — нет. У Достоевского — нет. У Тургенева — нет. У Чехова прищур есть и даже схвачен на нескольких фото. У Булгакова есть. У Ильфа и Петрова — есть. О, какой адский прищур у Ильфа и Петрова! А у Алексея Толстого — нет. И у Льва Толстого не было. У Толстых с прищуром не сложилось. У Набокова прищур был. У Пастернака — не было. У Горького был, но извело НКВД, и потом не было. У Гайдара — не было. У Шагинян — был. Но мы увлеклись. Так вот. Степан щурился у костра, пока Хомяк, Серый и Шульга потягивались, причесывались и размазывали грязь по лицу, зачерпывая болотной воды из-под кочек.

— Чего-то длинный ваш не очень, — сразу заметил колдун. — Еле ходит.

Серый на это ничего не ответил, косолапо топая по поляне, как поднятый из спячки медведь.

— Мы его умаяли вчера малек, — объяснил Шульга. — Он у нас рикшей работал. Которая сумки другим подносит, — Шульга не вполне был уверен ни в значении, ни в роде слова «рикша».

— Так где клад ваш? — еще раз спросил Степан. — По карманам распихали?

— Когда б по карманам! — гордо ответил Шульга. Ему, как и остальным товарищам, не хотелось вспоминать о вчерашних приключениях, но он чувствовал, что со Степаном лучше говорить, отвечать на вопросы, а то еще обидится. — Много взяли! Не поместилось в карманы!

— И? — шире улыбнулся Степан.

— Мы за рекой оставили. Палку врыли рядом. Чтобы найти легче.

— За рекой? — теперь прищур колдуна скорей напоминал ленинский — настолько он был восхищенный, лучистый, теплый. — Ай, молодцы!

— А что такое? Мы не могли упереть. Там мешок килограмм семьдесят весил. Или сорок. Серый вон стонал. А он у нас выносливый.

Колдун крякнул и подкрутил усы.

— Что ж вы столько. — он прервал себя на полуслове и сделал вид, что занимается приготовлением чая.

— Так а что с ним случится? — поинтересовался Хомяк. — Мы ориентир оставили.

— Ориентир, говоришь? — хмыкнул колдун и сощурился так, что саркастичные лучики пошли даже по его носу, даже уши, кажется, участвовали в гримасе, выражавшей сомнение в умственных способностях приятелей. — Ну-ну.

Товарищам стало неспокойно.

— Пойдемте, наверное, прямо сейчас, — предложил Шульга.

— Серый, вставай! — (Серый умаянно сидел на бревне у костра). — Заберем наше. И в деревню. Там нас, может, уже ищут.

— Что, даже чаю не попьете? — веселился колдун.

Троица устремилась сквозь кусты к букам. Степан снял с огня котелок с водой, налил себе кипяточку и, с кружкой в руке, неспешно пошел за ними. Утренняя поляна выглядела, как оптимистичный шишкинский пейзаж: серебристые стволы деревьев бликовали, разбрасывая брызги света на травы вокруг. Хотелось улечься в папоротники и смотреть на кроны.

— Красиво тут. Чего здесь хату не поставили? — спросил Шульга.

— Место тут плохое, — односложно ответил колдун, еще раз дав понять троице, как мало она понимает метафизику болот.