Итак, серым, промозглым утром я сидела в интернет-кафе в Галифаксе, и перед моим мысленным взором разворачивалась целая программа действий, выполнять которые не следовало бы: связаться по телефону с Маргарет Нунан, возвратиться в Бостон, пройти собеседование, немедленно выйти на работу на полную ставку, а в свободное время есть себя поедом за то, что позволила загнать себя в тупик.

Не звони в Гарвард,твердила я себе, сидя в том кафе в Галифаксе. Но я позвонила. И получила эту работу. А согласившись принять это предложение, подумала: Безопасность и спокойствие — приманка, ради них мы соглашаемся вести жизнь, которую вообще-то предпочли бы избегать.

Предназначенный для меня кабинет в подвале унылого бетонного здания был невелик, восемь на девять футов, [50] с небольшим, вечно полосатым от грязи окном. И без того скудный естественный свет, проникавший в комнатку, проходя сквозь заляпанное стекло, окончательно терял яркость. Когда шел снег — а та зима в Бостоне выдалась снежной, — окно вообще скрывалось, и мне оставалось довольствоваться тусклым люминесцентным светильником.

— Увы, новых членов коллектива всегда сначала запихивают в «черную дыру», — пояснил Дэниел Сандерс после того, как сообщил мне, что я принята на место в Государственный университет Новой Англии.

Мне предлагалась должность второго профессора на кафедре английской литературы. Открылась она потому, что занимавшая ее ранее сотрудница Дебора Холдер, отличный специалист по американской литературе начала двадцатого века, умерла от скоротечного рака желудка, унесшего ее жизнь всего за три месяца, прошедших с того момента, как был поставлен первичный диагноз.

— Ей был всего тридцать один год, муж, маленький сын, студенты ее очень любили, — рассказывал профессор Сандерс. — Талантливый исследователь — ее ждало большое будущее в науке. Она была настоящей звездой, причем на самом взлете. Может показаться бестактным, что я все это вам рассказываю. Однако, мне кажется, лучше уж вам заранее четко представлять себе, чьей преемницей вы становитесь, чем выяснять это обычным для кафедры способом: слыша за спиной пересуды о том, что она была здесь общей любимицей.

— Благодарю, я ценю вашу прямоту.

— Это в моем стиле. Поэтому сейчас я намерен так же прямо и откровенно обсудить с вами кое-какие моменты. Как вам известно, данная должность предполагает заключение впоследствии бессрочного контракта. Но такой контракт вам могут и не предложить, если не будет выполнено необходимое условие — в ближайшие четыре года вы должны будете подготовить к печати книгу, причем желательно издать ее в твердом переплете и опубликовать в академическом издательстве достаточно высокого уровня. Так что начинайте работать над этим без промедления. Второе, о чем я должен поставить вас в известность: все на нашей кафедре в курсе того, что у вас был роман с Дэвидом Генри.

— Понимаю, — выдавила я наконец, подумав, какой же я была дурой, полагая, будто до Новой Англии не доползли сплетни об этой части моей жизни.

— Я говорю вам это не для того, чтобы поставить вас в неловкое положение, сам я не выношу никаких суждений по этому поводу. Хочу, чтобы вы знали: я наводил о вас справки в Гарварде у профессора Готордена. Он отзывался о вас превосходно, однако я задал прямой вопрос о том, не создала ли ваша связь с Дэвидом Генри проблем ему или другим членам кафедры. Он ответил, что вы были весьма тактичны и вели себя осмотрительно.

— Все это в прошлом, профессор. — Я прервала Сандерса. — И я искренне надеюсь, что на кафедре обо мне не станут судить по событиям настолько личным, что они никогда не обсуждались ни с одним человеком.К тому же они не имеют решительно никакого отношения к моей диссертации…

— О которой Готорден отозвался как о первоклассной работе. — Сандерс не дал мне закончить фразу. — Я бы не стал предлагать вам должность, если бы не сознавал, что вы считаете эти отношения безвозвратно ушедшими в прошлое и невозможными в будущем.

— Все, что было связано с профессором Дэвидом Генри, в прошлом… и это никогда не повторится.

Лишний раз я увидела подтверждение одного из самых фундаментальных законов жизни: прошлое не проходит бесследно, отголоски его эхом отдаются на протяжении всей твоей жизни, определяя дальнейшее существование. Если повезет, это эхо будет раздаваться только для тебя, в самой потаенной области — твоем собственном сознании. Если же обстоятельства твоей жизни стали достоянием общественности, тебе суждено навеки оставаться в тени подозрений.