Анна была всего двумя годами старше Лукреции, когда родители отвезли ее в Ноннесеттер, бергенский монастырь святого Йоргена, для обучения под покровительством обители. Монах Лиам стал ее наставником и духовником. Она жила в статусе дарительницы на полном содержании, ей дозволялось иметь собственных слуг, одеваться по моде, выезжать в город в сопровождении двух монахинь, пользоваться вещами, привезенными из дому. Своя кровать, свои покрывала, свои льняные простыни, пуховые подушки, золоченый сундук с книгами, маленькая черная шкатулка, фарфоровая ступка, чайные чашки, медные котелки и прочая утварь – все свое. Мать прислала ей праздничное платье, диадему, французскую шляпу и шаль. За содержание единственной наследницы отец пожертвовал монастырю навес для лодок на берегу Вогена. А еще на хранение в монастырский подвал отданы были два сосуда со слизью улиток – плод многолетних трудов. Достойное будет приданое, когда для дочери отыщется подходящий жених и она покинет стены обители. Улитки нуселла лапилус, иглянки, повывелись, на скалистых морских утесах попадались только пустые спирально завитые раковины с шиловидными отростками: несколько поколений семьи изо дня в день добывали моллюсков – и начисто их уничтожили. Зато ценность приданого неслыханно возросла. Где, как не в монастыре, укрыть его от жадности грабителей-ганзейцев? Немцы насиловали и убивали, палили из пушек по королевскому парку, разрушили стены замка Сверресборг, хозяйничали в городе, нарушали указ о свободной торговле. Но король не смел противиться Ганзе, союзу столь богатому и могущественному.

Кое-кто из ганзейских купцов, прослышав о красоте и приданом Анны, пытался свататься к ней. Однако отец отказывал им всем наотрез. Ему угрожали: мол, опутаем якорной цепью и спустим в волны Вогсфьордена, если не отдашь дочь. Он оставался тверд, хотя сознавал опасность: один из его лодочных сараев на берегу Вогена полыхнул-таки однажды ярким пламенем; Анна боялась, что ганзейцы могут подпалить и монастырь и все погибнет в огне.

Прими она постриг, драгоценные сосуды достались бы Ноннесеттеру, но судьба распорядилась иначе.

В обители Анна сделалась незаменимой. Она одна владела улиточной слизью и тайной приготовления краски из нее. Здесь, на севере, окрашивать ткани в пурпур можно было только в разгаре лета, когда солнце поднималось высоко и его лучи становились достаточно яркими.

В тот ранний весенний день, когда монастырь удостоил посещением епископ Бергена в сопровождении Лоренцо и его гвардейцев, Анна читала книгу, сидя подле Лиама. На мольберте стоял первый алтарный образ, написанный ею под руководством наставника и духовника.

Лоренцо прибыл послом Энеа Сильвио Пикколомини, епископа Триестского. Тот, сообщил Лоренцо, считает необходимым переправить в Ватикан сосуды с улиточной слизью, которые, как стало известно, принадлежат монастырю. Про обитание улиток в этих местах епископ, оказывается, узнал уже давно, во время одного из многочисленных своих путешествий, предпринятых в молодые годы, а теперь дошла до него – и таким образом достигла Рима – весть о том, что маленькая норвежская обитель владеет сокровищем, достойным папских хранилищ.

– Считалось, что тайна античного пурпура, – продолжал Лоренцо, – утрачена с той поры, как пал Константинополь и перестала существовать Византия; теперь ясно, что это не так, и не только в красильне императора Константина, безвозвратно погибшей, владели искусством сохранять красоту и свежесть чудесной краски.

Монахиня Анна должна открыть свой секрет, а монастырь – передать Ватикану запасы материала для изготовления пурпура, ибо все принадлежащее какой-либо католический обители по праву находится во владении и ведении Папы Римского. Для восстановления справедливости посланник епископа Триестского и прибыл в Ноннесеттер. Красильщицу Анну тоже велено доставить в Рим.

Вот что сказал Лоренцо в присутствии бергенского епископа.

Анна искренне удивилась, почему это она и ее приданое должны отправиться в Ватикан. Тогда Лоренцо повторил, что они безраздельно принадлежат римскому престолу.

И епископ Триеста, и его посланник были уверены: Анна – монахиня, передавшая сосуды в дар Ноннесеттеру. Когда Лоренцо объяснили истинное положение вещей, он попросил вызвать в монастырь родителей девушки, жившей под защитой обители в ожидании замужества, и повел речи о несказанной ценности и значимости пурпура для Ватикана. Отец ответил, что, согласно его воле, содержимое сосудов достанется супругу Анны, никому другому, и кончен разговор.

Покуда шли переговоры, Анна с детским любопытством разглядывала посланника. Он не был похож ни на ганзейцев, ни на конторщиков, ни на господ из любекской ратуши, ни на английских моряков, ни на торговцев перцем из Голландии, у которых она покупала на пристани пряности и всякую мелочь, – ни на кого, ей знакомого. В каждом его жесте просвечивала галантность. Он легко переходил с одного языка на другой. Даже тогда, когда Лоренцо говорил на незнакомом Анне наречии, слова звучали дивной песней, кружили голову, заставляли весело улыбаться. Никогда еще не встречала она подобного кавалера. Хотелось, чтобы он приблизился и поцеловал ее, как брат сестру. Он этого не сделал.

В конце июня их обвенчали в Бергене в церкви Святой Марии. Прощай, скучная монастырская келья! Замужество – что-то вроде романтического приключения. До чего ж интересно! Так она тогда думала. Бергенский епископ собственноручно отпер подвал обители, в котором хранилось приданое. Сосуды в присутствии бургомистра и отряда гвардейцев погрузили на корабль. В день святого Иоанна Крестителя он отдал швартовы и заскользил между скалами. День склонялся к вечеру. Ганзейцы в честь праздника Предтечи запалили на берегу возле Бергенхуса башню, сложенную из пустых селедочных бочек. Последним, что видела Анна в подковообразном зализе Воген, был этот огромный пылающий маяк, рушащийся на глазах; бочки плюхались в волны, как огненные ядра. Казалось, что она и Лоренцо покидают город, объятый пламенем долгой осады. Их судно сопровождал эскорт, высланный бургомистром: три небольшие шлюпки. На высоком мысу Нурднес стоял Лиам и махал пурпурной лентой, которой Анна обычно стягивала волосы. Она оторвала взгляд от горящих бочек и подумала, чуть не плача, что, быть может, навсегда покидает и родителей, и Берген, и своего духовника.