Входя в большие ворота усадьбы, Анна оглянулась. Приходской священник не узнал ее, принял за кого-то другого. Андрополус говорит – за ангела, ниспосланного свыше как некий знак. Но ведь падре опомнится, поймет свою ошибку, осознает, перед кем пал на колени, тогда жди неприятностей – кому ж охота выглядеть дурнем, пусть даже в глазах немногих? Да и немало лишнего наговорил он, находясь в своем экстатическом заблуждении. Ох, не будет добра от ее картины. Анне стало страшно.

Она, подобно юному Энеа Сильвио Пикколомини, переступила черту и ясно это чувствовала. Но обратного пути все равно нет.

Анна увидела вдалеке фигурку, медленно движущуюся по холму в сторону Корсиньяно. Падре с картиной в руках. Будь что будет.

Ладонь Андрополуса вновь доверчиво легла в ее пальцы. Дома надо будет первым делом поискать сундук с привезенными из Норвегии книгами. В одной из них, она точно помнит, есть изображение растения, какой-то травы, произрастающей на землях, богатых солью. А где много соли, там и алунит. Рисунок этот Анна рассматривала последний раз лет шестнадцать назад, надо бы освежить память. А потом попробовать найти в округе похожую травку. Нельзя целиком зависеть от каких-то морских улиток. Его Святейшество не будет против.

Однажды, довольно давно, когда еще был епископом, он показал ей расколотую керамическую вазу, найденную в купальне императора Тита. Сосуд был окрашен в красный цвет. Что это: настоящий пурпур или кошениль из высушенных личинок? Она тщательно изучила вазу и ответила, что морские улитки тут ни при чем: краска замешена на квасцовом камне, алуните, который используют для изготовления пурпурина из корня марены.

Услышав про квасцовый камень, он оживился. Оказывается, в языческие времена римляне разрабатывали небольшие алунитовые залежи на острове Искья. [18]

Потом она слыхала, что Пий Второй послал на Искью и Липарские острова [19] специальную экспедицию. К великому разочарованию, поиски окончились ничем. Римскую вазу он подарил Анне.

Встретив во внутреннем саду кормилицу, Анна поручила Андрополуса ее заботам («Приведи его голову в порядок!») и отправилась в часовню.

У алтаря, готовясь начать обряд крещения, стоял Лиам. Он отвернулся от вошедшей Анны. Сердится. Еще бы: его ученица изобразила святую неподобающим образом; не великомученица, а гулящая девка, сказал господин барон. Как бы и учителю за это не досталось, возьмут и погонят со двора. Раздался младенческий крик. В дверях появилась одна из служанок со своим новорожденным на руках. Анна подошла, мать с гордостью и готовностью продемонстрировала дитя. Не просто как женщина женщине: согласно обычаю, такие смотрины подтверждают, что младенец произведен на свет не от хозяина. Излишнее подтверждение: Лоренцо не заезжал в замок целый год. Анна ласково улыбнулась ребенку и его матери. Часовня постепенно наполнялась людьми.

Анна встала у купели и ощутила в сердце острый укол зависти к собственной служанке; светящейся мягкой радостью материнства.

Лукреция висела на ветке, вцепившись в нее обеими руками. Очень хотелось есть.

Она висела так уже долго, наверно полчаса, и все это время под ложечкой посасывало. Но лучше умереть от голода, чем идти к матери.

В то место, откуда у ангела растут крылья, навсегда врос кусок копья. «Чужеродное тело», – сказал кто-то. У нее с тех пор все тело стало чужеродным: плечо полезло куда-то вверх, голова скособочилась. Однажды, заглянув на кухню, Лукреция услышала, как повариха жалостливо вздохнула: «Убогая…» – это о ней.

А в другой раз, когда Анна пересказывала историю про Лукрецию, придуманную Папой Римским еще до того, как он стал священнослужителем, стряпуха краснела и ахала. Матушка любит эту книгу, «Повесть о двух влюбленных», знает чуть не наизусть, а слуги всегда готовы послушать про любовь и всякие страсти. Лукреция с Андрополусом – тоже. Хорошо забраться под большой кухонный стол, где их никто не видит, и узнать, о чем беседуют взрослые. Между прочим, Пий Второй отрекся от своих юношеских писаний, потому что в молодые годы мало думал о Боге, а теперь только о нем и думает, матушкины слова.

Анна рассказывала, а женщины, месившие тесто возле печи, то смеялись, то вздыхали, то перебрасывались словами об авторе книги: это ж надо понаписать такое, чего потом сам стыдишься. Но когда Лукреция, мужняя жена, оказалась в объятиях Эвриала, своего незаконного воздыхателя, в кухне сгустилась тишина. Только мерно звучал голос Анны, да тесто бухало в кадушках.

Потом снова начались разговоры. Смелая она деваха, Лукреция. Бесстыдница. От любви не уйдешь, это точно. Что написано пером, того не вырубишь топором, тут уж отрекайся не отрекайся. Кто осуждал Лукрецию, кто восхищался ею. Под столом все хорошо было слышно.

Мать назвала ее в честь выдуманной женщины. Действительно, честь. Кругом лишь о Лукреции и говорят.

Папа Римский перечеркнул свое создание, в котором было слишком много земных страстей. «Выкиньте из головы, забудьте», – сказал Пий Второй. Но перестала ли Лукреция после этого существовать? Да нет же, вот она: висит, держась за ветку обеими руками.

Автор придумывает героев. Затем делает с ними, что пожелает, может даже убить. Но если их именами успели назвать настоящих людей – неужели этим воплощениям книжных строчек, абзацев, страниц тоже суждено исчезнуть? Власть писателя и в самом деле так велика?