Репетируя важный разговор, Анна незамеченной вошла в оружейный зал, встала у дверей и навострила слух. Лоренцо разглагольствовал о влиянии звезд на ход событий. Эта материя никогда не занимала Папу Римского. Прервав собеседника, он повел речь о человеческой природе.

– Человек изначально порочен, ибо его желания куда обширней возможностей. Но вожделения необоримы, – именно поэтому люди ненадежны, алчны, легкомысленны, подлый способны творить добро лишь по принуждению. Смерть отца человек забывает быстрей, чем потерю отцовского наследства.

– Она красива. Ты был прав, – невпопад сказал Лоренцо.

– Королева?

– Красивее, чем можно было себе представить, – не отвечая на вопрос, продолжил барон.

– И весьма умна, – добавил Пий Второй.

Анна была вне их доверительных отношений. Не глава Церкви и предводитель его войска, а двое давних приятелей, обсуждающих понравившуюся обоим женщину. Может быть, даже соперники, говорящие на «ты». Пий Второй приподнял бокал вина:

– Женщины сатанински привлекательны, именно что сатанински.

Лоренцо бросил удивленный взгляд:

– Раньше ты так не думал.

– Я стал старше. Старость и страсть плохо рифмуются. Не стоит мечтать о невозможном. Женщина – это по преимуществу тело, а не душа.

– Надо ли понимать так, что твои слова о человеческой природе в большей мере относились к женской сущности?

– Веришь ли ты в верность женщины?

– А ты – в мою? – с явным интересом спросил Лоренцо.

– Твоей мы узнаем цену перед лицом янычар с выгнутыми саблями. В один прекрасный день жизнь покажет, дорого ли стоит присяга.

Анна подошла поближе.

– Ваше Святейшество, неужели и во мне вы видите нечто сатанинское?

– Подумай сама. Ты – та, которая убила мою мечту.

– Что вы имеете в виду?

– Пурпур иссяк. Он мне нужен, а ты говоришь: его нет и не будет. Почему? Потому что женщина, нарушив клятву, исчерпала источник драгоценной краски, которой должно было хватить по крайней мере до того дня, когда, празднуя победу над султаном Махмудом, в пурпурной мантии я встану на Кагагголийском холме и назову себя Pontifex maximus!

Голос его звучал сухо и холодно, совсем не так, как в былые времена.

Услышав, что запас пурпура окончился, Лоренцо бросил на Анну горький взгляд и отвел глаза.

– Ваше Святейшество, – попыталась возразить Анна, – вы можете прибегнуть к услугам Козимо Медичи.

– Не могу. В его красильнях пользуются растительной краской, а для этого, как прекрасно тебе известно, требуются турецкие квасцы, алунит. Медичи покупают камень у султана, обогащая тем самым казну Махмуда. Каждый год – на триста тысяч дукатов. Я в этом грабеже участвовать не желаю. Ничего турецкого мне не надо – кроме Константинополя.

Анна поняла, что Папа Римский раздосадован несказанно. От страха язык, казалось, прилип к гортани, и она не произнесла приготовленных слов о том, что могла бы отыскать алунит на итальянской земле. Его правда: она – клятвопреступница. Грудь святой Агаты, собственная ночная сорочка – вот на что ушел пурпур, обетованный Ватикану. Анна почувствовала себя кругом виноватой. Казалось, Пий Второй ощутил ее раскаяние. Подчеркнуто обратившись к Лоренцо, словно никакой красильщицы в зале не было, он задумчиво произнес:

– Отныне одеяние кардиналов будет окрашиваться кармином. Пурпурные мантии предназначаются лишь для дней поста, начала адвента [26] и собрания конклава. Постоянно носить окрашенные пурпуром одежды имеет право только Папа Римский.

В оружейном зале нависла тишина. Ее прервал Пий Второй, вновь обращаясь к одному Лоренцо:

– Я видел злосчастную картину твоей жены.

Лоренцо покраснел, бросил пронзительный взгляд на Анну: я же, мол, тебе говорил, и быстро отвел глаза.

– Меня обеспокоило сообщение о том, что соски великомученицы на этом изображении изменили свой первоначальный цвет и, сделавшись непристойно красными, стали возбуждать в зрителях мысли самого богохульственного толка. Я не хотел верить, но пришлось убедиться.

Папа Римский не смотрел на Анну, попросту не замечал ее, словно она для него перестала существовать. Какие там Эней и Дидона! Он пристально глядел на Лоренцо, словно тот был виноват во всем: и в пропаже пурпура, и в создании опасной картины.