Сейчас откуда-то долетал звук флейт, но берег реки был пуст. Зато на Виа-Франсиджена Анна заметила движение. Вскоре она смогла разглядеть процессию: впереди отряд рыцарей в красных бархатных плащах, шитых золотым кружевом, шлемы и мечи сверкают на восходящем солнце; следом – молодые пажи в одежде из серебряной парчи, в шляпах с перьями; придворные шталмейстеры, камергеры, кардиналы, а дальше – ватиканские гвардейцы при полном обмундировании. Завершали шествие папский паланкин с красно-золотой драпировкой и десять солдат верхом на мулах.

Под пение флейт кортеж двигался к мосту. Анна увидела всадницу, окруженную оруженосцами в красных плащах. Платье на ней было очень знакомое – ее, Анны, платье из парчи и шелка. На шее блестело ожерелье – не менее узнаваемое. Королева Шарлотта.

Рядом с ней скакал Лоренцо, надежный телохранитель на пути в Рокка-ди-Тентенано, где однажды летом жила святая Екатерина.

Анна вернулась в опочивальню, снова легла и стала прислушиваться к тишине, окружавшей ее со всех сторон. Прямо перед глазами висел на стене, как всегда, гобелен: несколько женщин с детьми и солдаты расположились перекусить на берегу реки; чуть поодаль стоит священник и наблюдает за ними.

Наступила осень. После паломничества в Рокка-ди-Тентенано Папа Римский вернулся в Пиенцу. Лоренцо постоянно был с ним. С королевой Кипра, продолжившей путь в Савойю, они распрощались в Петриоло, где Папа принимал горячие ванны в вулканическом источнике.

Все это Анна узнала стороной, от Лоренцо известий не было.

Прошло время сбора винограда, сок разлили по бочкам. Вопреки опасениям Анны, дела шли как обычно. Слуги и рабы были по-прежнему послушны и уважительны, виноград давили с песнями. Белые мареммские волы под присмотром насвистывающих погонщиков безропотно тянули тяжко груженные возы, в час обеда женщины приносили мужьям корзины с нехитрой едой и вином. Работники переламывали краюхи, пили за добрый урожай. Анна не участвовала в этих трапезах.

После полудня, когда завывающий ветер сгущал тучи над Амиатой и на поля и деревья начинал лить дождь, Анна уходила в дом, прикрывала ставни и принималась за свою работу – алтарный образ Богоматери для капеллы поместья. Картина писалась по всем правилам, ни один канон не был нарушен, ничто не отличало ее от общепризнанных образцов – разве только черты Лукреции слишком явственно проступали на лице мадонны.

Перед сном Анна открывала тяжелую дубовую дверь, отделяющую сам замок от пристроенного к нему хозяйственного крыла со складскими помещениями для хранения маслин, конюшней, дубильней, кузницей и тележным сараем, проходила полутемную комнату, где учились грамоте дети слуг (здесь пахло молоком и мочой), и, слегка кивнув монахине, приставленной к детишкам, но не вступая с ней в разговоры о том о сем, спускалась в винный погреб. Не для того, чтобы попробовать, хорошо ли вино. Каждый вечер Анна убеждала себя, что где-нибудь среди бочек мог затеряться случайно забытый сосуд с остатками улиточной слизи – и каждый раз испытывала очередное разочарование. Морские улитки в силах изменить ее судьбу, вернуть в лоно Церкви, помирить с Папой Римским, но долгожданный сосуд не находился, да и не мог найтись. Помощи ждать неоткуда, она одна на всем белом свете.

Однажды, обходя так помещение за помещением, Анна отыскала в дубильне немного алунита и экстракт марены на дне какой-то склянки. Ну и что? Она прошла дальше, в кузницу. Сюда она не заходила с тех самых пор, как обнаружила здесь окровавленную Лукрецию. Анна внимательно осмотрелась, обнаружила на полу наконечник копья, подняла, сжала в ладони и держала так долго, что он стал теплым.

С этим острием в руках она и улеглась в постель. Ночью ее разбудили вопли одной из рабынь. Анна знала, к чему этот крик: у молодой женщины начались роды, обещавшие быть тяжелыми. По принятому обычаю баронесса исполняла в таких случаях роль повитухи, но на этот раз осталась в кровати, уставившись в потолок, вслушиваясь в стоны роженицы, становившиеся все тише и слабее, и до боли сжимая кулак с впивающимся в кожу металлом. Наутро она узнала, что рабыня умерла родами. Ребенок тоже. Девочка.

Дни шли за днями, а гонец от Лоренцо все не появлялся. Известие, ожидаемое с ужасом, не приходило. Постепенно подробности ссоры с Папой Римским и отлучение от церковных таинств стали казаться дурным сном. Она все еще оставалась мужней женой. Казалось, неопределенность может длиться вечно.

До поместья, перепугав всех, дошли слухи о том, что в Пиенце два человека заболели чумой. Анна нарвала целебных трав и попросила Лиама окурить жилища слуг, пусть успокоятся. Монах принялся за дело рьяно, ходил с кадильницей из дома в дом, молился и благословлял людей.

Вспышка болезни заставила Папу Римского ускорить свое возвращение в Рим. Обитатели поместья выстроились вдоль дороги и, размахивая оливковыми ветвями, провожали процессию возгласами «Viva! Viva!». Пий Второй покачивался в паланкине. Кортеж следовал к югу по Виа-Франсиджена. Лоренцо возглавлял гвардейцев. В сторону родового замка он даже не посмотрел.

Начался сбор маслин. В прохладный ноябрьский день под оливами разложили сети, чтобы плоды падали на мягкое. С гор спускалась морозная дымка. Анна увидела вдалеке двух мчащихся галопом всадников. Они миновали карантинную заставу, выставленную для того, чтобы чума не распространилась по окрестностям, и устремились к поместью. Гонцы спешили сюда.

Лиам и Андрополус тоже заметили их. Пастух крикнул Анне:

– Это за вами! Бегите и прячьтесь в мое дупло!

Она не двинулась с места. Андрополус бросился к монаху:

– Сделай что-нибудь, Лиам!

Он боялся, что Анну увезут в Рим и отдадут на суд инквизиции. Она тоже боялась.

Дети, стоявшие вместе с матерями под оливами, заревели. Все смотрели на приближающихся всадников в военных мундирах.

– Ступайте по домам и заприте двери! – приказала Анна работникам, кинулась к замку и, поднявшись на второй этаж, припала к окну. Как густо растут деревья на склоне Амиаты! Из них римляне строили галеры во время Второй Пунической войны. Теперь дубы рубят на корабли для новых сражений. В долине Орсия мало что меняется. Как прежде, тянется Виа-Франсиджена, дорога пилигримов.