Старик чуть вскинул седые лохматые брови и продолжал возиться с котлом, как будто ничто происходящее вокруг его совершенно не касалось, как будто в целом мире не было ничего, кроме этого котла и буржуйки.

— Сестра… — кивком головы показал старику на Нину подросток.

Старик молча кивнул с тем же выражением лица.

Вода весело забурлила в котле.

— Сестра так сестра, — с напускным равнодушием проворчал старик и протянул Нине кружку бурлящего еще кипятка. — На вот, согрейся.

Нина подула на воду и, обжигая губы, сделала несколько глотков, потом снова подула на обжигающую поверхность и стала пить уже не спеша. Тепло приятной ленью разлилось по всему телу тепло.

В избу то и дело заглядывали безусые и бородатые, хмурые и веселые лица. И всем старик давал кружку кипятка из ведра, так, что, казалось, белобородый хозяин вечно жил в своей большой избе и целую вечность носил воду из колодца, кипятил ее в ведре и переливал кипяток в алюминиевую кружку…

— Это внучка твоя, что ли? — заметил в углу девочку какой-то обозник с острыми черными глазами.

— Внучка-внучка, — проворчал все с тем же деланным безразличием старик и протянул любопытному кружку кипятка.

Толик посмотрел на дверь, потом на хозяина избы и перевел взгляд на сестру.

— Ты побудь пока с Петром Тимофеевичем, — и добавил, будто оправдывался. — Ты не бойся. Он у нас добрый.

Старик фыркнул, помотал головой и ничего не ответил.

— Я не боюсь, — храбро ответила Нина, робко скосив взгляд на строгого старика.

Толик выскользнул за дверь, впустив в избу целую армию снежинок.

— Вот ведь… — проворчал дедок и, кряхтя, пошел за Толиком закрыть дверь поплотнее. — Все тепло в доме выстудили. Не дом стал, а проходной двор.

К вечеру Петр Тимофеевич подобрел, что-то напевал себе под нос и даже обещал Нину научить делать деревянные ложки.

Спали вдвоем на тряпье, плотно прижавшись друг к другу на нарах. От Савельича пахло полынью и сеном.

Засыпать было приятно, ведь Толик нашелся, и теперь всё будет хорошо, а там и войне конец. И снова будут весной бело-розово клубиться сады и вдыхать на рассветах студёный туман…

… Пар вырывался из ведра и медленно поднимался к потолку. Бульканье наполняло избу странным уютом, и даже казалось, что за ее стенами нет ни зимы, ни войны… ничего, ничего…

Старик жевал краюшку хлеба у буржуйки и время от времени потряхивал сединой и фыркал, как чем-то недовольный старый кот.

Утро, холодное, хрупкое, осело на ветках лохматой сединой, ровным тусклым светом рассеялось по комнате.

— Проснулась? — услышал старик возню на нарах. Отломил хлеб и протянул девочке, не отрывая взгляда от лопающихся пузырьков. — На вот, подкрепись маленько.

Нина одним движением перебралась к краю нар.

Старик, покрякивая, составил ведро на пол. Пузырьки побурлили еще немного и улеглись.

Краюшка была черствой, немного холодной и безумно вкусной.

— Возьми вот запей. Погрейся, — протянул хозяин кружку кипятка.

Вот, оно военное счастье! Корка хлеба и кружка кипятка.

— Где ж они есть-то родимые? — брови инеем нависли над полинявшими, некогда васильковыми глазами.

Земля то и дело вздрагивала от бомб, так что казалось, избушка вот-вот взлетит на воздух.

Но старец и не думал искать спасенье от взрывов. Только качнул бородой.

— Не бойся, детка, Бог не выдаст — свинья не съест.

Новый взрыв качнул небо и землю, и, словно повинуясь воле старца, наступила тишина.

Нина облегченно вздохнула. Где там Толик? Как бы снова не разлучила война.

Вдали застрочил пулемет.

Незаметно, как будто перевернули страницу с картинками в книжке, утро сменилось полуднем.

Заскрипел снег, зафыркали кони. Заворочался, заворчал старик, но взял ведро и пошел за водой.

Зашипели поленья, забурлила вода.

Толик пришел с другими обозниками. Глаза его поблёскивали хитрецой. Брат принёс с собой салазки и большой сверток, оказавшийся солдатской шинелью.

— Смотри! — развернул её с видом фокусника, когда в избе остались только он, сестра и Петр Тимофеевич. Теперь на нарах красовались огромные валенки в заплатках и полмешка муки.

— А сейчас бежим, — быстро зашептал Толик, заворачивая добычу обратно. — Немцы сели обедать тут рядом в доме. На нас никто не обратит внимания.