Нет, все-таки неплохие у нас люди! Какие они сплоченные – не раздумывая, придут на помощь друг другу в случае опасности – как сейчас, когда опасность представляла природа. Но какие расхлябанные и неорганизованные, когда нет ни опасности, ни врага, ни направляющей их силы…

Почти через два дня езды мы с младшим лейтенантом Дмитрием Ненашкиным и нашим водителем, сержантом Тихоном Васиным, добрались до пункта назначения – совхоза имени Ленина Куйбышевского района, в сорока километрах от районного центра. Днем второго января нового года я уже находился на месте моей будущей службы. Поселок состоял приблизительно из трехсот пятидесяти – четырехсот наспех построенных целинниками домов, большого скотоводческого комплекса, здания совхозной администрации, небольшой одноэтажной школы, рядом детские ясли и медицинский пункт на десять – двенадцать коек. Проживало там тысяча двести – тысяча триста человек, в основном русские из Центрально-Черноземного района, которые после тюремного заключения отбывали наказание в форме ссылки до окончательного погашения срока. Казахи были представлены только изредка приезжающими из райцентра контролерами и участковым, лейтенантом милиции Джанибеком Джаксинбаевым – за ним были закреплены еще несколько населенных пунктов, поэтому он тоже появлялся нечасто, лишь по необходимости.

Всем хозяйством заправлял Тимофей Петрович Мамаев – добродушный, полный, с вечно взъерошенными волосами мужчина лет сорока – сорока пяти, с большим стажем практической работы на селе. Образование у него было среднее специальное, сельскохозяйственное. Как я потом выяснил, людей с высшим образованием во всем поселке можно было пересчитать по пальцам: ветеринар – ссыльный из Дагестана, замешанный в крупном хозяйственном мошенничестве; учительница русского и немецкого языков, осужденная по политическим мотивам, – вышеупомянутая Регина Шнайдер; а также директор школы и по совместительству историк Вадим Кирпичников, интеллигентный, но несколько странноватый человек, тоже ссыльный. Эти трое вместе с директором совхоза и составляли интеллектуальную элиту поселка.

Трудно было представить, как вообще можно жить в этой местности. Климат был ужасный. Зимой – свирепые морозы до минус сорока пяти, летом страшная жара. В дождь глинистая почва моментально превращалась в грязную трясину, так что передвигаться можно было лишь на вездеходе или тракторе. Вода исключительно плохого качества, скудная растительность… Разве что по весне степь покрывалась густым разнотравьем, и, если нормально запастись сеном, можно было разводить скот, чем и занимались местные.

Нас разместили недалеко от совхозной администрации, в отдельно стоящем четырехкомнатном доме, который использовался как гостевой для приезжающих из райцентра. Над дверью мы закрепили большую доску «Военная прокуратура». Разумеется, канализации и прочих удобств в поселке не было, и туалет и вода находились на улице. В коридоре дома стояла чугунная угольная печь, в которой мы старались круглосуточно поддерживать огонь, но, несмотря на наши усилия, иногда ночью было очень холодно. Дмитрий и Тихон разместились в одной комнате, другую занял я, третью комнату превратил в кабинет, где проводил допросы и работал целый день. Четвертую комнату мы оставили для неожиданных гостей и держали закрытой, чтобы туда не уходило тепло.

Все хозяйственные заботы легли на моих помощников. Выросли они в сельской местности, поэтому управлялись со своими обязанностями спокойно и со знанием дела. Главные бытовые вопросы – где питаться и мыться – тоже быстро решили. Не реже двух раз в неделю топилась русская баня, и я с удовольствием посещал ее в компании помощников и директора совхоза. Для повседневных нужд держали ведро воды на печи, поэтому кипяток был всегда, и по утрам можно было, смешав холодную и горячую воду, наскоро помыться. В комнате, где был мой кабинет, я установил приемник, который впоследствии стал для меня большой радостью и главным источником информации.

По уголовному делу необходимо было допросить многочисленных свидетелей, отправить следственные запросы по адресам проживания свидетелей и подозреваемых и провести другие действия. По итогам дознания трое солдат и один студент уже два месяца находились в следственном изоляторе в Кокчетаве. Их подробные допросы, подшитые к уголовному делу, я привез с собой. После сбора материала мне предстояло вернуться в Кокчетав, провести очные ставки, установить конкретно, кто и в чем виноват. Следовало также выяснить, действительно ли задержанный студент является зачинщиком драки. Я сразу начал подозревать, что военные задержали парня для того, чтобы вина солдат не была столь очевидной. Как обычно, люди в погонах старались отвести от себя любые обвинения в неорганизованности и участии в совершении преступлений.

Я редко выходил из кабинета. Работал там с утра до вечера. Главным удовольствием стало радио. По ночам, когда мои помощники, привыкшие ложиться не позже половины десятого вечера, уже спали, я, сидя в одиночестве, ловил «вражеские» радиостанции: Би-би-си, «Голос Америки», «Свободная Европа» – и слушал их допоздна. Здесь в отличие от Москвы, где глушили всё, их сигналы доходили до меня довольно внятно.

Как же огромен и разнолик наш мир! Сколько противоречивых интересов стоит за каждым событием! Как найти себя, при этом сохраняя свое достоинство и человечность? Я – советский офицер, коммунист и сын коммуниста, оказался в этой глуши поневоле, если и не в ссылке, то, во всяком случае, вдали от родных и близких, от привычных интересов. Мари отвернулась от меня, даже не осознавая, что я ассоциируюсь у нее с советской действительностью. Как убедительны эти вражеские голоса! Как примитивно и глупо защищаются наши идеологи! Сколько еще будет терпеть всю неестественность своего существования так называемый советский народ? И где окажусь я и мои родные?

Хотел бы я знать, имеют ли люди, живущие в этом Богом забытом месте, хоть какое-то представление о том, что большая, интересная, да просто нормальная человеческая жизнь проходит мимо них? А может, незнание другой жизни не дает им чувствовать себя несчастными? Любопытно, как они вообще представляют счастье?

Кто эти солдаты, которые после драки со студентами-белорусами ночью на большом грузовике таранили палатку со спящими в ней людьми? Двое погибли, еще несколько получили серьезные увечья, стали инвалидами. Откуда у этих простых ребят – петровых, сидоровых, ивановых – из самых обычных семей такая злость, такая безумная агрессия? Может, именно эта злость во время войны после фронтовых ста граммов направляла их в рукопашную, на славные подвиги? Но каков итог этой беспощадной войны? Наших погибло значительно больше, один немецкий солдат убил трех советских. Разум и расчетливость брали верх над яростью и бесстрашием. Страна-победительница опустела, деградировала и вряд ли когда-либо восполнит свой генофонд.

Как я восхищался в детстве нашими героями-летчиками: трижды Героями Советского Союза Иваном Кожедубом и Александром Покрышкиным, дважды Героем Нельсоном Степаняном. На счету Кожедуба шестьдесят четыре сбитых вражеских самолета, у Покрышкина более пятидесяти, у Степаняна около тридцати. Какие орлы! Только наш советский человек может так сражаться! А потом я узнал, что у немецких летчиков существовал «клуб двухсотников», то есть каждый из них сбил более двухсот наших самолетов. Много лет спустя, знакомясь с нашей и зарубежной военно-исторической литературой, я снова поражался непрофессионализму политических и военных руководителей СССР, приведшему к катастрофическим людским потерям. Непрофессионализм, недостаток образования, низкая культура труда и быта делают невозможным переход страны в категорию цивилизованных. Каждое «достижение», «ускорение», «скачок» оплачивается самым дорогим, что есть у любого государства, – человеческими жизнями.