Как всегда по воскресеньям, позвонил из конторы совхозной администрации домой. Обычно я по нескольку минут говорил сначала с мамой, отвечая на вопросы о том, как я живу и чем питаюсь; затем к телефону подходил отец и интересовался моей работой и тем, что происходит вокруг меня; потом, если брат был дома, обсуждали его дела.

Почувствовав скрытую тревогу в голосе матери, я насторожился. Через пару минут к телефону подошел брат и начал быстро и сумбурно что-то рассказывать. Я перебил его, попросив заткнуть фонтан и позвать отца.

– Папа в ванной. В следующее воскресенье с ним поговоришь. Ну все, пока, – брат положил трубку.

Немало удивленный таким ответом, я продолжил заниматься обычными воскресными делами. Отдал белье в стирку – мать девушки-официантки, с которой встречался водитель Тихон, за умеренную плату два-три раза в неделю убирала наш дом и стирала вещи, дополнительно к этому я договорился с ней о глажке моей одежды. Потом баня, обед, ужин, чтение. Ночью, как обычно, послушал «голоса» и улегся спать, но через час, как ужаленный, вскочил с постели. Что-то случилось с папой! Не мог он пробыть в ванной так долго, зная, что я всегда звоню именно в это время.

Всю ночь я ни на минуту не сомкнул глаз, лихорадочно гадая, что могло случиться с отцом. С трудом дождался десяти часов: с учетом разницы во времени дома было восемь утра. Пошел в совхозную администрацию, попросил телефонистку соединить меня с родительской квартирой. Никто не брал трубку. Подождал до одиннадцати – в Ереване настало девять утра и начался рабочий день – и дал телефон секретариата отцовского журнала. Трубку сняла Офелия – ответственный секретарь.

– Офелия, добрый день, это Давид. Хотел поговорить с отцом.

– Здравствуйте, Давид. К сожалению, его нет на месте.

– Офелия, скажите, что случилось? Я уже несколько дней не могу с ним поговорить.

– Давид… в общем, ваши велели не говорить, но мне неудобно врать. Папа в больнице – проходит обычную диспансеризацию.

Через два часа я опять помчался в администрацию и попросил соединить меня с заместителем прокурора Игорем Барабашевым, с которым мы часто общались.

– Игорь, с моим отцом что-то случилось. Я тебя очень прошу, мне нужно на неделю домой.

– Старина, эти вопросы не я решаю, поговори сам с прокурором.

– Послушай, если он откажет – а скорее всего, он откажет, потому что никаких серьезных аргументов у меня нет, – ты сам понимаешь, чем все закончится. Я все равно уеду, и мне это выйдет боком. Прошу, друг, помоги.

– Подожди-подожди, а зачем тебе сейчас срываться в такую даль? Может, подождешь немного, выяснишь что к чему?

– Знаешь, Игорь, я чувствую, что должен ехать. На душе тревожно. Пожалуйста, скажи прокурору, что мне это очень-очень было нужно.

Через двадцать минут мы с ребятами уже мчались в Курган, от которого наш поселок находился в семистах километрах. Поздней ночью сел в первый же поезд до Челябинска. Утром первым самолетом кавказского направления улетел в Минводы. Оттуда первым встречным рейсом – в Тбилиси, после на машине – в Ереван. Тринадцатого апреля в полдень, почти после двух суток беспрерывной езды и перелетов, был уже дома. Возле нашего подъезда стояли молодые парни в черных сорочках. Прямо передо мной вынесли гроб и установили перед подъездом, что означало: в этом доме траур.

Я сразу все понял. Ничего и никого не замечая, взбежал на четвертый этаж. Навстречу вышел брат, мы обнялись и стояли так несколько минут. Рыдания душили нас. Потом я пошел искать маму. Она, постаревшая лет на десять, с опухшим от слез лицом, сидела посреди гостиной в окружении родственниц, на голове черная прозрачная вуаль. Жестом пригласила меня присесть рядом. Я обнял ее. Увидев меня, женщины так громко расплакались, что у меня перехватило горло. Младшая тетя Тереза, любимица отца и всей нашей семьи, в двадцать три года потерявшая на войне мужа – артиллерийского офицера, – упала в обморок. Мама безмолвно, с окаменевшим лицом, продолжала смотреть в пол.

– Потеряли мы, сынок, нашего папу, – очень тихо произнесла она через несколько минут. – Скончался вчера от обширного инфаркта. Я была рядом. Мы с ним о многом говорили, в основном о тебе, о Мари, о ребенке, все гадали, что с вами будет дальше. Папа утверждал, что выйдет из больницы, поговорит с Мари и убедит ее в том, что ваша разлука бесполезна и бесперспективна. А через секунду закрыл глаза навечно. Но как ты узнал, что он умер? Так быстро приехал… Мы очень переживали, что ты на похороны отца не успеешь.