Ночью в гостинице, собираясь уже ложиться спать, я поцеловал пристально глядевшую на меня маму:

– Мам, я знаю, о чем ты думаешь…

– Клянись могилой отца!

– Клянусь. Мама, эта клятва для меня святая. Я вас никогда и ни при каких обстоятельствах не покину!

Через несколько дней мама и брат улетели домой, а чуть позже я попрощался с Фаиной, Орловским и Ольгой и отбыл к месту службы в ставший мне уже не чужим чистенький немецкий город Котбус.

Через какое-то время уехала из страны и Нина Меламед. Тумаркины обосновались в Нью-Йорке. Отец и сын сперва стали партнерами старшего Тумаркина – брата Наума Аркадьевича, – а потом открыли собственное дело. Фаина поступила в Нью-Йоркский университет, решив получить специальность политолога. Вечно отторгающая от себя наиболее интеллектуальную и активную часть населения страна в очередной раз лишилась нескольких умных и талантливых своих граждан.

Иногда, находясь в Берлине или Дрездене, я ловил себя на неудержимом желании позвонить Мари или Фаине, однако знал, что вездесущая Штази – внешняя разведка Восточной Германии – тут же засечет мой звонок и меня возьмут в разработку или, что еще хуже, сообщат нашим «особистам». Тогда мне не избежать больших неприятностей. Оставался один, самый верный способ: переадресовывать их письма, полученные на мой домашний адрес, и таким же путем отправлять мои письма им. Долго, но надежно.

Какие все-таки разные Мари и Фаина… Я часто думал о том, как сильно могла измениться моя жизнь в случае, если бы я связал ее с той или иной из девушек. Это были бы два совершенно разных сценария развития. Но, видимо, обе они не были предназначены судьбой для меня. Слишком много противоречий и непреодолимых препятствий стояло между нами.

Прибыв в Москву в сорокапятидневный законный отпуск, я по совету Орловского тут же обратился во Всесоюзный научно-исследовательский институт советского законодательства (ВНИИСЗ) при Минюсте СССР с просьбой принять меня в очную аспирантуру. Согласно правительственному постановлению обучающиеся в очной аспирантуре освобождались от работы и службы. После удачной сдачи единственного приемного экзамена по специальности – сданные мною ранее кандидатские минимумы приравнивались к вступительным экзаменам – я получил приказ о зачислении. Копию приказа вместе с копией постановления правительства отправил по месту службы с просьбой уволить меня в запас.

В приподнятом настроении, предвкушая встречу с семьей и родным городом, я улетел домой. Но моя радость уже не была столь полной и самозабвенной, как прежде. За прошедшие годы я лучше узнал людей и то, что творится вокруг, и жизнь больше не казалась мне светлой сказкой. Порой она была чудовищно несправедливой и необоснованно жестокой, и, несмотря на все усилия властей втиснуть ее в неестественные рамки коммунистической идеологии, она искаженно, криво и косо текла по собственному руслу. Не по этой ли причине я потерял Мари, потом Фаину, был оторван от родных, страдал, терпел… хотя иногда и не вполне покорно.

Эта власть и этот народ с его готовностью быть одновременно жертвой и палачом схожи, как братья-близнецы. Если кто-то нарушает абсурдные правила игры, выбивается из общей самозабвенно страдающей массы, его или уничтожают, или вышвыривают за борт. Приходится раздваиваться, жить во лжи – дома, среди друзей, быть нормальным, естественным человеком, в обществе играть ходульную роль то патриота, то коммуниста и принародно одобрять любую вздорную идею недалеких, косных руководителей страны.

Через три с половиной часа лета я был дома. Без моего отца, Мари и Рафы родной город показался совсем другим. Да и люди казались другими – более загорелыми, слишком сильно жестикулирующими, одним словом, не такими, какими я видел их в своих воспоминаниях.

Вместе с мамой и братом навестили могилу отца. Вся семья вместе…

– Пап, ты слышишь, я вернулся, – прошептал я. – Насовсем. Мы все здесь, с тобой.

Поехал повидать тетю Асмик – маму Рафы. Она встретила меня с тихой радостью. Как же она изменилась! Передо мной стояла худая страдающая старуха, живущая только воспоминаниями. Вся квартира была увешана фотографиями Рафы, начиная с детских лет и до последних его дней.

– Спасибо, сынок, что навестил. Все так внимательны ко мне – и родственники, и друзья… У меня к тебе просьба. Помнишь, у Рафы была подруга-спортсменка, ее звали Юля? Ходили слухи, что она родила от Рафы дочь. Я тогда не отнеслась к этому серьезно, а теперь жалею. Проверь, пожалуйста. Если это подтвердится, убеди Юлю переехать ко мне жить. Квартира большая, в центре города. Тем более Юля здесь училась – людей знает, работу найдет. А я за внучкой буду присматривать.

Обдумывая слова тети Асмик, отправился домой. От дома Рафы до моего двадцать минут пешком, но дорога проходит через самые оживленные улицы города, поэтому спустя три часа я еще не дошел до дома – на каждом шагу попадались знакомые, которые приглашали меня выпить кофе и поговорить.

– Давид, ты меня не узнал? – высокий молодой мужчина с внешностью Сиско Кида [63] , с татуировками на груди и руках, в яркой красно-белой сорочке с короткими рукавами и легких желтых мокасинах, с золотой цепью на шее и таким же браслетом на запястье левой руки, остановил меня и попытался обнять.

– Извини, красавчик, – отстранился я. – Что-то не припомню.

– Какие обиды, брат, мы же с тобой друзья детства! Я Эдик, сын Папина, молочного брата твоего отца.

– Эдик! Вот ты какой стал! Давно не виделись… кажется, со школы? Если не ошибаюсь, ты не то в Ленинграде, не то в Москве обосновался.