Его никто не останавливал. И только на одной из улочек патрульный, что-то заподозрив, схватил его за плечо.

— А ну, сними повязку!

— Можно и спять, — спокойно согласился парень. Он стал левой рукой развязывать узел на затылке, не вынимая правую из кармана. Обернувшись в том направлении, откуда шёл, негромко крикнул: — Бекмурад-бай, убери своего олуха!

Патрульный машинально глянул в ту сторону, куда кричал парень. Тот быстро приставил ему к папахе какой-то бесформенный предмет. Глухо прозвучал выстрел. Патрульный упал. Парень прислушался — вокруг было тихо. Тогда он стащил патрульного в арык, вскинул его карабин на левое плечо и неторопливо зашагал дальше.

Возле дома Черкез-ишана он остановился, посмотрел по сторонам. Вытащив из кармана правую руку, размотал тряпку, которой она была обернута, отклеил от ладони потную линкую рукоять браунинга. Поискал глазами: куда? — и, сунув тряпку под порожек крыльца, тихо постучал.

— Кто? — спросил из-за двери Черкез-ишан.

— Откройте, свои, — сказал парень.

Он шагнул через порог, подождал, пока хозяин запрёт дверь, и вместе с ним вошёл в комнату.

Черкез-ишан недоуменно всматривался в обвязанное лицо.

— Не узнаёшь, ишан-ага? — усмехнулся гость, снимая повязку.

— Тьфу ты, чёрт — Клычли! — облегчённо выдохнул Черкез-ишан и засмеялся. — Не узнал. Да и мудрено тебя узнать, когда ты под бандита вырядился. Жив-здоров?

— Мне-то что сделается, — сказал Клычли.

— Да-да, понимаю, — сочувственно вздохнул Черкез-ишан. — Слыхал о постигшем тебя горе. Мир её праху, хорошая была женщина твоя мать. Мужайся, Клычли. Сказано в писании: «Мы не возлагаем на душу ничего, кроме возможного для неё».

— Да уж действительно — «не возлагаем»!

— Всё же вы четыре жизни взяли за одну.

Черкез-ишан подвинул на середину чайник, накрытый для сохранения тепла салфеткой, спросил:

— Голоден?

— Нет, не беспокойся, — отказался Клычли. — Чаю попью с удовольствием.

— Тогда рассказывай, какие у тебя новости.

Новости в хворосте, а хворост в печку несут. Сергея вот в Чарджоу отправили, раненого.

— Правильно сделали, что отправили. Тут против русских особенно лютуют. Лучше ему подальше от греха. Как говорится, чем соседа обвинять, лучше дверь запереть. Ну, а ещё что?

— А ещё нападения Бекмурад-бай опасаюсь. Правда, в ауле лишь женщины да дети остались, но ведь обезумевший верблюд не разбирает кого давить. За своих убитых Бекмурад-бай может и на детях зло сорвать.

— Это уж ты преувеличиваешь, — сказал Черкез-ишан. — Сейчас люди всё время на фронте гибнут, ваш аул можно посчитать за тот же фронт. На взрослых мужчинах они, конечно, могли бы отыграться, но женщин и детей тронуть не посмеют.

— Хоть бы так.

— Не посмеют! — повысил голос Черкез-ишан. — Никто, в ком течёт туркменская кровь, не посмеет сводить мужские счёты с женщинами и детишками!

— Вообще-то ты, ишан-ага, прав, — согласился Клычли, позволив себя убедить, — но есть у меня ещё одна забота. Не придумаю, с какого конца за неё и браться.

— Поделись, — предложил Черкез-ишан. — В двух котлах шурпа жиже — в двух головах мозги круче.

— Поделюсь, — кивнул Клычли. — Я к тебе, как видишь, каждый раз, словно к пророку, за помощью обращаюсь.

— Пророк с бритой бородой! — хихикнул Черкез-ишан, однако ему польстили слова Клычли.

— Дело касается того парня, Берды. Помнишь? — сказал Клычли. — Ты к нему, знаю, относишься неприязненно, однако ради нашей давней дружбы должен мне помочь. Он попал в руки Бекмурад-бая, и его надо выручить, хотя бы для этого пришлось луну с неба сорвать и Бекмурада по башке ею стукнуть.

— Не поздно ли спохватились? — сощурился Черкез-ишан. — В прошлое воскресенье Эзиз-хан придумал казнь для Аги Ханджаева, а в это воскресенье ту же партию Бекмурад-бай думает сыграть с Берды. Ты об этом слышал?

— Кое-что слышал, затем и поспешил.

— Тогда я тебе скажу, где находится твой Берды. Он сидит в одной из каморок психолечебницы моего отца — почтенного и благочестивого ишана Сеидахмеда, неустанно пекущегося о благе ближних своих, под коими он разумеет вашего покорного друга, — Черкез-ишан шутовски поклонился, — и ещё, может быть, двух-трёх не менее достойных уважения лиц. Сидит Берды в цепях, на окне — решётка, у двери — недремлющий часовой. Вы довольны исчерпывающими сведениями?

— Вполне, — сказал Клычли. — Значит, не доверяет Бекмурад-бай марыйской тюрьме?

— Он своему пупку не доверяет: всё поглядывает, чтобы не сбежал, — засмеялся Черкез-ншан. — А всего вернее, хочет устрашить лютой казнью аульчан. Марыйцы-то уже видели такое, их не удивишь, а аульчанам — новость. Знаешь, говорят, Эзиз-хан не сам такую казнь выдумал, ему её муллы подсказали, вспомнив «славные» деяния Чингиза и хромого Тимура. Чёрт его знает, вроде бы и не глупый человек Эзиз-хан, а не понимает, что слава, построенная на беспощадности, всё равно, что обед, смешанный с медленным ядом — не сразу, но убьёт обязательно. Или он о завтрашнем дне не думает?