Шрифт:
— Голому собираться, только «бисмилла рахман рахим» сказать. У тебя случайно патронов для карабинов нет?
— Винтовочных?
— Они одинаковые.
— Сколько душе угодно! — Черкез-ишан откинул щедрым жестом крышку сундука. — Бери!
Клычли заглянул, удивлённо покрутил носом.
— Тут прямо целый арсенал — полсундука патронов, пять винтовок, револьверы… Куда столько добра запас? Торговать оружием собираешься, что ли?
— А знаешь, где я эти винтовки взял? — Черкез-ишан улыбнулся добродушно и снисходительно. — Купил, думаешь? Как бы не так! У джигитов Ораз-сердара отобрал! Что смотришь? Клянусь аллахом, не вру! Сопляк, материнское молоко на губах не обсохло, а он уже с винтовкой разгуливает. Встретишь такого в переулке вечером, дашь ему подзатыльник — он и бежит от тебя, винтовку бросив. Если Ораз-сердар с такой армией победит большевиков, я заявлю во всеуслышание, что увидел первое в своей жизни настоящее чудо.
— Ну, у Ораз-сердара кроме мальчишек и позубастее волки имеются. Ты так расписал — прямо голыми руками белых бери. Так-то и обжечься недолго, — возразил Клычли, набивая патронами карманы.
— Чего мало взял? Бери ещё! — сказал Черкез-ишан, когда Клычли отошёл от сундука.
— Спасибо. На первый случай — достаточно.
— Бери!
— Понадобится — ещё раз приду.
— А если склад мой реквизируют? — щегольнул Черкез-ишан недавно услышанным словцом.
Клычли понял и ответил:
— Тебе, ишан-ага, ума не занимать — новый заведёшь.
Черкез-ишан хотел засмеяться, но вспомнил, что у Клычли траур по матери, и сдержался.
Съел волк или не съел, а пасть — в крови
Просидев с гостем без малого до полуночи и переговорив обо всём, что интересовало и его и почтенного Бекмурад-бая, ишан Сеидахмед почувствовал сильную усталость и, извинившись, пошёл укладываться. Он уже приготовился увидеть первый сон, и увидев входящего в комнату сына Черкеза, решил, что спит.
— Салам алейкум, отец! — протянул ему руки Черкез-ишан.
Ишан Сеидахмед поморгал, понял, что сын ему не снится, и обрадовался.
— Алейкум салам, сынок! Приехал, наконец? Почаще бы навещал своего старого отца. Отец твой одинок, неизвестно, сколько дней ему осталось жить, — пожаловался он. — Совсем я обессилел. Оставайся здесь, будь после меня хозяином! Не ломай, сынок, этих строений!
От жалости к самому себе ишан Сеидахмед прослезился. Черкез-ишан подсел к отцу, ласково погладил его по плечу.
— Успокоитесь, отец. По предначертанию аллаха, каждый уходит в назначенное ему время, а вы ещё вон каким молодцом выглядите! Совсем здоровяк!
Ишан Сеидахмед доверчиво и расслабленно приткнулся к сыну.
— Какой там здоровяк, сынок, какой молодец! Прошло моё время. Одного хочу: чтобы ты до моей смерти рядом был. Не обижай отца, сынок, брось свой греховный город, возвращайся сюда, живи здесь постоянно!
В сердце Черкез-ишана шевельнулся острый и тёплый комочек жалости к старику.
— Хорошо, отец, я послушаюсь вас, перееду. Жалею, что раньше не сделал этого.
— Ох, сынок, из-за этой проклятой девки ты оставил родной кров! — посетовал ишан Сеидахмед, утирая глаза свисающим концом чалмы. — И откуда только появилась эта тварь! От нас — сбежала, от Бекмурад-бая — сбежала. Ни слуху, ни духу от неё нет. Ты, сынок, образование имеешь, должен всё понимать. Это не человек был, а злой дух, принявший образ человека! Конечно, при её красоте кто бы догадался об этом. Даже я её спервоначалу не разглядел. А уж ты — тем более. У неё же, у дьяволицы, тысячи всяких чар! Вот ты и попал под их влияние, забыл о своём отце, а дьяволице только этого и нужно. Забудь её, возвращайся в аул, сынок. Она сделала своё дело и исчезла, больше уж никогда не появится.
— А может, её Бекмурад-бай убил? — осторожно спросил Черкез-ишан.
Ишан Сеидахмед неожиданно рассердился.
— Каким ты стал, сынок! Ничему не веришь, родному отцу не веришь!.. О господи, почему ты послал мне такого ребёнка? Или — это известие о приближении конца света? Прибери меня, всесильный, раньше, чем я увижу всё это собственными глазами!
— Да верю я вам, отец, верю! — убеждал его Черкез-ишан, которому перед предстоящим разговором было совершенно не с руки ссориться со стариком.
Но ишан Сеидахмед не успокаивался.
— Я называю её злым духом, дьяволицей, а ты спрашиваешь, убил ли её Бекмурад-бай! Если веришь мне, так не задавай больше таких вопросов. Сам же прекрасно знаешь, что духа убить невозможно.
— Не сердитесь, отец. Случайно глупое слово вырвалось.
— Как же не сердиться! При всех уважаемых людях аула я сказал Бекмурад-баю, чтобы девушку не искали, что она — злой дух. И все яшули поверили моим словам, сказали: «Упаси бог!» Один ты сомневаешься.