Версия такая: Саша приглашает в Альпы Гришку, своего институтского приятеля, а Гришка уже берет с собой меня.

— На какие башли? — осоловело выкрикнул Гришка.

— Да это недорого, — объяснил Саша. — Проживание уже оплатили. С собой что-то надо взять и дорога — примерно пятьсот баксов.

— Ты чё? — возмутился тот. — Выложить за эту ерунду тысяч двадцать?! Меня Светка за Можай загонит!

— Я тебе одолжу.

— Одолжишь? А чем отдавать? Не поеду я никуда!

— Слушайте, — перебила я Гришку, — кажется, я знаю, где можно раздобыть деньги.

— Где?

— У Карташова!

— И Карташову отдавать придется, — мрачно констатировал Гришка.

— А он может дать? — Саша не разделил моего энтузиазма.

— Скажу, надо вырывать клиента из привычной среды, а то он назад оглядывается, того и гляди к своим переметнется.

— Ну что ж, попробуй, — довольно вяло согласился он.

Гришка не вмешивался. Было видно, что вся эта трагикомедия, не успев начаться, уже изрядно измотала его.

— Вот тут останови, — показал он Саше. — Пойду куплю чего-нибудь.

И мы остались одни. Саша пересел назад, обнял меня:

— Устала?

— Были б только результаты…

— Будут результаты, не переживай… В среду мы уже улетаем.

— Не говори об этом: я расслаблюсь и испорчу все.

— Вот именно: расслабься.

— Нельзя. Гришка выйдет из-под контроля. А с другой стороны, он тоже как натянутая струна.

— Ну, сейчас выпьет — успокоится.

— Успокоится, тем более больше будет шансов проболтаться.

— И ты успокойся. — Он целует меня, но я почему-то совсем не успокаиваюсь, а даже наоборот.

Гришка вышел из супермаркета с литровой бутылкой «Путинки» и стеклянной баночкой маринованных шампиньонов.

— Ты что, совсем плохой? — поинтересовался Саша. — Сейчас примешь дозу и начнется!

И начнется! Содрогнувшись внутренне, я выскакиваю из джипа и несусь в магазин. Покупаю два килограмма антрекотов, тушенку, замороженные овощи, бутылку подсолнечного масла, торт. Пусть ест, пьет и спит, а я буду раскачивать диван! Недаром уже давно считается, что женщины — сильный пол!

Пока я жарила антрекоты, мужчины болтали в комнате. Лучше бы не болтали. Поиграли бы в шахматы, посмотрели телевизор.

— Саша, иди сюда! — не выдержала я наконец, про себя отметив, что реплика довольно-таки подозрительная. Почему Саша, а не Гриша? А правда, почему? — Как ты находишь нашу квартиру?

— Очень уютно… Может, тебе помочь?

— Достань, пожалуйста, из шкафа тарелки. Хлеба нарежь.

За почти праздничным столом мы пьем за наше счастье, благополучие, чуть ли не за любовь до гроба. Гришка пьет радостно, Саша спокойно, а я — еле-еле. Со студенческих лет не пила водки. Сначала она обжигает горло, потом — мозги. Гришка торопился разлить по второй, но я прикрыла ладонью стопку:

— Мне не надо… Ну ладно, совсем чуть-чуть.

Но тут в дверь позвонили.

Господи, неужели Карташов? А кто же еще! Да чего волноваться-то — все в порядке! Вот Гришкин друг пришел на наше счастье порадоваться. Я стол накрыла. Пусть видит — стараюсь!

На пороге я очень своевременно вспоминаю, что Карташов теперь у нас Лешик.

— Познакомься, Гриша, это мой муж Алексей. Бывший муж… — пытаюсь разыгрывать замешательство.

— Мне пора, — равнодушно бросает Саша, и мы оказываемся втроем на кухне.

Я стараюсь не смотреть на Гришку, но и так понятно: от ужаса он ни жив ни мертв.

— Так вот какого ты себе нашла! Гуся… — со сдержанной угрозой произнес Карташов.

Гришка открыл было рот, чтобы что-то сказать, но тут же закрыл — привычно уже осекся.

— Не смей так называть моего Гришеньку! — Я топнула ногой.

— Бросила, променяла, — продолжал Карташов горестно.

— Если вы, — все-таки осмелился подать голос Гришка, — так переживаете, то я со своей стороны готов…

— На что ты готов?! — рассердился Карташов.

— Уступить ее вам…

— Гриша! — перепугалась я. — Как не стыдно! Ты говоришь обо мне как о товаре.

— Да, ты, Лиза, — засуетился он, — отрада моих очей. Как усталый путник…

— Что он мелет?!

— Это мы так с Гришенькой разговариваем… О чувствах говорим.

— О чувствах?.. Нечего тут! Заморочил бабе голову, понимаешь ли, а теперь — о чувствах… Да ты знаешь, какой она человек?! А баба какая?! — Карташов чмокнул кончики толстых красных пальцев. — Отпад!