Дворкин протопал наверх и лег.

— Интересно было бы узнать, что другие наши соседи, кроме этих Дювивье, скажут о звуках, которые ты слышишь.

— Я уже со всеми с ними поговорила, — сказала Зора, — и еще с Канлиффами и со Спинкерами.

А Дворкин не знал.

— И что же они говорят?

— Кое-кто что-то слышит, — Зора запнулась. — Но не то, что я. Миссис Спинкер слышит какой-то гул. Миссис Канлифф тоже что-то слышит, но не то, что я.

— Мне бы так.

— Я не хотела тебя задеть.

— Нет, я просто хотел бы услышать.

— Но ты же веришь мне, Дворчик?

Он серьезно кивнул.

— Возможно, нам придется из-за этого переехать, — размышляла Зора. — Мне не только с этим чертовым звуком надо бороться до того, что уже меня рвет, но отопление без конца дорожает. А с другой стороны, недвижимость теперь в цене, и, пожалуй, нам стоит выставить дом на продажу.

— Да, и где, интересно, жить? — спросил Дворкин.

Она сказала, что не прочь в свое время вернуться к городской жизни.

— Это для меня новость. Я так понимал, что ты больше не любишь городскую жизнь.

— Как тебе сказать. Мне сорок один год, пора подумать о переменах. Возможно, мне надо вернуться в мир искусства. Хорошо бы жить рядом с музеями и галереями. Этот кошмарный звук все лето подряд не на шутку наводит меня на мысль о том, что нам стоит всерьез поразмыслить о продаже нашего дома.

— Только через мой труп. Я люблю этот дом! — крикнул Дворкин.

Когда она готовила на ужин филе лосося, пришел мальчишка с газетой. Глянув на первую страницу, Зора удивленно вскрикнула да так и села. Дворкин, который упражнялся в гостиной, поскорей положил виолончель и пошел к ней.

— Все — черным по белому, — сказала Зора, прижимая руку к груди. — Теперь я знаю, что я не схожу с ума.

Дворкин взял газету. В статье говорилось об иске, поданном гражданами восточной части города против красильной компании, «по причине загрязнения атмосферы». Они ссылались и на «постоянный мучительный шум», а одна из опрошенных женщин жаловалась на «гнусный звук, как сирена на потерпевшем крушение судне. Я его слышу ночью, но, бывает, я его слышу и днем».

— Я чувствую себя так, будто меня отпустили с миром после того, как решили упечь в сумасшедший дом, — сказала с горечью Зора.

— Только не я, — сказал Дворкин.

— Но ты, по-моему, никогда не слышал вой, который слышала я.

— Честное слово.

Зора тихо кружилась в вальсе по ковру гостиной. Виолончель лежала на полу, а Дворкин сидел рядом и пощипывал струны в такт танцу.

Как-то дождливым вечером, истово чистя зубы, Дворкин услышал надсадный, жуткий, прерывистый свист. «Что мы еще имеем?» — уныло спросил он себя. Он как раз пытался ухватить мелодию, которая от него ускользала, а тут будто острый ветер издалека затопил ему уши. Будто он в постели лежал и кто-то вылил в уши ему полный кувшин свистящего ветра. Дворкин отчаянно тряс головой, чтобы отогнать гнусный звук, но звук ни за что не хотел уходить.

Зора лежала в постели, изучая газету, — она жаловалась, что не может настолько сосредоточиться, чтобы читать книгу, — а Дворкин спустился вниз за дождевиком, капюшоном и вышел наружу. Повернувшись в сторону красильной компании, он внимательно вслушался. Разглядеть сквозь дождливую мглу он ничего не мог, но мутные синеватые огоньки проглядывали на востоке, и он понял точно, что фабрика там работает. Свистящий ветер не умолкал у него в ушах. Возможно, там машина какая-то вышла из строя и визжит, как умирающий зверь. Возможно, да, но маловероятно, ведь уж нашли бы какой-нибудь способ ее отключить, подумал он с раздражением. А вдруг это просто самовнушение, результат его сочувствия к Зоре? Он ждал, когда это жалобное жужжание истончится, исчезнет, — не тут-то было. Дворкин погрозил кулаком мутным синеватым огням и поспешил в дом.

— Зора, этот твой звук — он в последнее время видоизменился?

— Почему же он мой, — отвечала она, — его и другие слышат. Ты сам читал об этом в «Курьере».

— Безусловно, но не скажешь ли — может, он в последнее время стал сильней или еще как-то видоизменился?

— Он более или менее тот же и остается при мне. Я достаточно ясно его слышу. Я и в данную минуту его слышу.

— В этой комнате — или по всему дому?

— Абсолютно везде. Раньше мне было тут так хорошо, лежу себе и читаю в постели. Сейчас прямо боюсь просыпаться ночью.

Вслушивание сверхубедительно подтвердило протяжный, настырный звук, у нее — неотвязный стон, у него — навязчивый вой.

Тут Дворкин рассказал жене, что с ним произошло. Описал, что он слышит сейчас в обоих ушах.

— Кошмар — это еще мягко сказано.

Но Зора откликнулась радостно:

— По крайней мере, ты это слышишь. Слава Создателю.

Он хотел спросить, что же ее так радует, но удержался. Как будто бы он спросил, она сказала:

— Если я радуюсь, то исключительно потому, что теперь ты можешь подтвердить, что то, что я слышала и пыталась заставить тебя услышать тем летом, было вполне реально.