Жаль, что от самой конфеты не осталось совсем ничего, пригодного для экспертизы. Девочка Грета эту конфету лишь попробовала, конфета ей не понравилась и она отдала её всю соседской таксе по кличке Макс. Во время беседы с Мюллером Грета долго со смехом рассказывала о том, как Макс от жадности схватил конфету, но та оказалась очень вязкой и липкой. У Макса склеились челюсти, и тот минут десять бегал кругами по двору, не в силах освободиться. Он даже лаять не мог с завязшими в конфете зубами, а мог только сопеть через нос и жалобно скулить. Впрочем, так как Макс после поедания загадочной конфеты выжил, то стоило признать, что та была вполне съедобной.

И, наконец, самый важный результат беседы с Гретой. Мюллер узнал от неё, куда направлялись Альфа и Гамма, те показывали Грете бумажку с адресом. Правда, из адреса Грета помнила только улицу, но и это уже очень и очень неплохо. Кроме того, Грета уверенно назвала станцию берлинского метро, куда она отправила загадочных пришельцев. Что ж, может быть Бета решил обхитрить всех и пакеты с секретной информацией он бросил в почтовый ящик, находящийся вдали от места его собственного обитания? Может быть, Альфа и Гамма ехали к Бете?

Мюллер решил пока остановиться на этой версии и завтра с утра гестапо начнёт новый виток поисков Беты. Теперь искать его будут уже не в окрестностях почтового ящика, а в том районе, куда Грета отправила Альфу и Гамму. Возможно, уже через сутки Мюллер сможет поближе познакомиться с этим неуловимым Бетой.

Шеф гестапо вздохнул, надел снятый ради общения с Гретой китель и уселся в своё кресло. На столе прямо перед ним лежит всё та же загадочная обёртка от конфеты. На тёмно коричневом фоне красивыми красно-золотыми буквами было написано по-английски: «Mars — milk chocolate with soft nougat and caramel»…

— А вот эту песню я слышала, — Ленка наклоняется ко мне и шепчет прямо в ухо, — у нас её иногда передают. Особенно если про культ личности передача, так почти обязательно эту песню всунут туда.

— Про что передача? — не понял я Ленку.

— Да про культ личности же! — повторяет Ленка. — Ну, про то какой Сталин был весь из себя великий и гениальный и как при нём здорово жилось всем.

— У нас тоже по радио часто рассказывают про товарища Сталина, про то, как много он сделал для страны и всего мира. Наверное, у нас он теперь ещё больше сделает, чем у вас, если войны с Германией не будет.

— Да тише ты, полоумный! — толкает меня локтем в бок и шипит мне в ухо Ленка. — На меня ругаешься, а сам что? Ещё громче поори про войну, на весь автобус, чтобы все услышали.

— Ой! Извини.

Да, это я погорячился, конечно. Вслух про войну лучше не говорить, тут Ленка права однозначно. Интересно, как там моё письмо, получил его уже товарищ Сталин или нет? Наверное, после получения такого письма войны либо вовсе не будет, либо мы её выиграем ещё до наступления зимы.

А вообще, зря Ленка беспокоится, никто кроме неё меня тут не услышит. Во-первых, мотор шумит, во-вторых, все окна открыты, ветер в лицо, ну и, в-третьих, песня всё равно всё глушит. Тут наш автобус подпрыгнул на очередной кочке, и я присоединился к ребятам, начавшим второй куплет:

Ленка не поёт вместе со всеми, хоть и говорит, что песню слышала раньше. Может, она её всю целиком не помнит? А здорово, что в будущем хорошие песни не забыли и продолжают петь! Хотя и странно. У них ведь там контрреволюция случилась и капиталисты вернулись, однако наши советские песни поют. Но Ленке я верю, с чего бы врать-то ей?

И ещё радует, что о товарище Сталине в будущем говорят только хорошее. Я, конечно, и так не сомневался, что плохо говорить о товарище Сталине ни у кого никогда язык не повернётся, разве что только у врагов настоящих, но всё равно приятно.