Соболев Михаил
Шрифт:
Короче говоря, Яша был для нас своим парнем, и в тоже время позором и кошмаром добропорядочной еврейской семьи.
В шестьдесят девятом судьба разбросала нашу компанию в разные стороны, и мы потеряли друг друга из вида.
И вот, в день моего шестидесятилетия, когда прямо из-за праздничного стола меня поднял требовательный звонок "межгорода", я услышал в телефонной трубке:
– Михаил Андреевич Буров?.. Вы будете говорить с Израилем?
Когда я промычал что-то похожее на согласие, вслед за переливчатым звонком сквозь помехи пробился чуть надтреснутый голос:
– Михаил?.. Это я, Яша Ямпольский… Ты меня помнишь, чувак?
– Здравствуй, Яша, конечно, помню… Ты откуда звонишь? – спросил я.
– Цфат, Израиль. Мы здесь давно. Миша, – голос друга детства дрогнул, – поздравляю тебя с юбилеем… Я очень рад тебя слышать.
– Спасибо, Яша. Как ты живешь? У вас же там война…
– Нет, у нас спокойно. Война там у них, на юге… У меня дочь Ревекка, три внука. Младшего я назвал в честь тебя – Михаилом… Миша – хороший мальчик, отличник, помогает маме по дому, играет на скрипке… Одну минутку…
Яша, видимо, зажал ладонью трубку, так как слышно стало совсем плохо:
– Мойше, сколько раз я уже говорил, чтобы ты не трогал ключи от машины? Учи уроки. У тебя в табеле одни тройки. Ты таки хочешь, чтобы о моем позоре узнали и в России?..
На этом телефонная связь прервалась.
Предновогодняя фантазия Миниатюра
Ветер рвал облака. Захлебываясь нагонной волной, Нева в остервенении старалась сокрушить гранитный парапет набережной. Серое питерское небо сквозь частое сито поливало город ледяным дождем.
Несмотря на непогоду, вторые сутки продолжался митинг на Дворцовой. Цепь продрогших мальчишек-полицейских в касках и с дюралевыми щитами стояла живым барьером между непримиримыми колоннами митингующих. Толпа гудела и волновалась, словно готовая выйти из берегов Нева. Над половиной площади колыхались синие знамена единороссов, остальное пространство пестрело всеми оттенками цветового спектра: красным, оранжевым, зеленым, белым, черным…
"Каждый охотник желает знать, где сидит фазан", – загибая пальцы, проговорил про себя старик в напитавшемся влагой брезентовом дождевике поверх поношенного серого демисезонного пальто, потерявшем цвет и форму кроличьем треухе и китайских дутых сапогах-снегоступах. Слов в присказке и пальцев на руках не хватило. Старик прикрыл глаза и сквозь намокшие ресницы взглянул на площадь. Все стало неживым: серая брусчатка, серый Зимний дворец, серый ангел на вершине колонны, серые знамена, серые лица.
Ораторы плевались лозунгами в толпу, и та, питаясьясь яростью упивавшихся собственным красноречием лидеров, грозно ворчала и колыхалась.
В прилегающих к площади переулках теснились автобусы с полицейским резервом и пожарные машины.
Старик потряс головой, будто просыпаясь, и бросился к заслону. Он тихим голосом стал упрашивать молодого смертельно уставшего офицера с каменным лицом:
– Сынок… на минутку, я только поздравлю соотечественников с наступающим Новым годом и сразу – назад…
– Задавят тебя, дед, – старлей смотрел в сторону.
– Сынок, я издалека… с Вологодчины.
Из-за пазухи старика, раздвинув его бороду, выглянула белая-белая, будто только что выпавший снег, кошка с бежевым носом и изумрудными глазами. Она потерлась треугольной мордочкой о заросшую седым волосом щеку хозяина и потянулась к его уху.
Старик высвободил плечи от лямок и аккуратно поставил на асфальт намокший рюкзак.
– У тебя есть дети, сынок? – спросил он полицейского.
– Дочь Наташка… в сентябре пять исполнилось, – полицейскому не удалось сдержать улыбку.
Старик покопался в рюкзаке и протянул офицеру елочную игрушку – прозрачную снежинку с петелькой на одном из лучей. Кошка тронула ее лапой, снежинка качнулась, и, оживая, заискрилась, наполнилась светом. И только середина игрушки осталась тусклой.
Завороженный офицер протянул руку к подарку. Хрупкая снежинка на его широкой ладони казалась настоящей, вот-вот растает.
–Только осторожно, отец… – разрешил он, продолжая разглядывать подарок.
Настоящая лесная елка, самая главная в Питере, возвышалась на разделяющей митингующих оси оцепления. Нарядная, увитая мишурой и разноцветными гирляндами она гордо устремилась мохнатыми ветвями в хмурое небо. Если подойти поближе и взглянуть снизу, увидишь, что ель ничуть не ниже Александрийской колонны. Но никто и не думал смотреть на нее. Люди сошли с ума. Они забыли о том, что со дня на день наступит самый любимый в народе праздник. Они не слышали ни шагов приближающегося Нового года, ни друг друга. Их сердца переполняла злоба.
Старик постоял у елки. Придерживая рукой капюшон, посмотрел на вершину и, видимо, удовлетворенный увиденным, стал развешивать на нижних ветвях извлекаемые из рюкзака игрушки. Белая кошка, мерцая зеленью глаз, трогала снежинки мягкой лапой, и они сразу оживали. Лучи начинали сверкать в свете фонарей. Но внутри снежинки были серыми.
– С наступающим Новым годом! – сказал старик неожиданно громко, и толпа митингующих, словно усмиренная дамбой река, замерла…
– Все будет хорошо! – продолжил старик, вешая очередную игрушку, и люди, минуту назад готовые растерзать политических противников, замолчали и растерянно оглянулись по сторонам…