На нее пахнуло родным и знакомым запахом вербены, исходившим от полированного дерева, ароматом свежеиспеченного хлеба из домашней пекарни и, по-прежнему, помадой, которую мать применяла, сооружая абсурдно высокие прически…

Миссис Гастингс, экономка, поливавшая цветок у дверей в библиотеку, обернулась на звук открываемой двери.

— Мисс Бетани! — поправила она чепец и направилась к девушке, собираясь заключить ее в свои объятия. — Наконец-то ты дома! Ну, только посмотрите! Кто бы мог подумать, что из неуклюжего жеребенка вырастет такая красавица? Повернись, детка, дай рассмотреть тебя.

Улыбаясь, Бетани грациозно покружилась.

— Как я рада снова вас видеть, миссис Гастингс. Где все?

Улыбка погасла на лице экономки. Вытирая руки фартуком, она покраснела.

— В библиотеке, мисс. Но…

Не обращая внимания на обычное ворчание миссис Гастингс, Бетани бросилась к двери в библиотеку, где, похоже, разыгрывалась бурная сцена. Бетани помедлила, держась за полированную медную ручку. Громкий голос отца дрожал от гнева.

— …Подобное поведение не найдет сочувствия в моем доме! — возмущался Синклер Уинслоу. — Боже мой, Гарри, ты же англичанин! Слышишь меня? Я не позволю тебе вести эти предательские речи против нашего короля. Как ты мог связаться с этим сбродом из Лексингтон-Грина [1] ? За это тебя мало пригвоздить к позорному столбу.

После приглушенных слов Гарри послышался звонкий удар пощечины. У Бетани замерло сердце, она крепко зажмурила глаза.

— На этот раз ты слишком далеко зашел, мой мальчик. Только посмотри на свою мать — она едва может поднять глаза от стыда: мало того, что ты связался с этой католичкой, так еще посмел привезти ее в родной дом и представить нашим гостям как равную. А теперь это… твое недовольство нашим королем, размахивание гнусными памфлетами Отиса [2] …

Бетани распахнула дверь и вошла в библиотеку, прижимая руки к груди и стараясь успокоить тяжело бьющееся сердце. На секунду ее взгляд задержался на портрете короля Георга III, висевшего над камином. Все сразу смолкли.

Ее мать Лилиан сидела в высоком кресле, сжимая в руке изящный платочек и осторожно прижимая его к напудренным щекам. Старший сын Вильям одной рукой успокаивающе похлопывал ее по плечу, а в другой держал бокал с ромом. Гарри и Синклер стояли друг против друга перед большим камином: отец — весь красный и злой, а сын — усмехающийся и непокорный. Щека Гарри ярко горела от полученной пощечины. Неожиданная тревога омрачила радость долгожданного приезда домой. Вильям, слегка подурневший и совсем не такой, каким его запомнила Бетани, казалось, первым пришел в себя. Он обошел кресло матери и, протянув руки, направился к Бетани. Она без улыбки приблизилась к брату, почувствовав от него запах рома. Затем девушка по очереди поцеловала родителей. Они сдержанно приветствовали дочь, еще не придя в себя после ссоры. Наконец она обернулась к брату-близнецу. С самого рождения их души были мистически связаны: они знали друг друга, как человек знает свое отражение в зеркале, — если Гарри испытывал боль, Бетани ощущала ее, как свою. Она заглянула в его глаза орехового цвета с золотистыми бликами, как и ее собственные, и прочитала в них тревогу, наполнившую ее сердце сочувствием.

— Что стряслось, Гарри? — тихо спросила она, беря его за руки.

— Прости, что омрачил твою радость возвращения домой, Бетани. Меня исключили из Род-Айлендского колледжа.

— Кроме всего прочего, — проворчал сердито Синклер, а Гарри тем временем с нескрываемой враждебностью взглянул на портрет над камином.

— Да, — со сдержанным вызовом ответил он. — Кроме всего прочего. — Гарри взял сестру за руку и повел к выходу. — Пойдем в сад, там мы сможем поговорить.

— Минуточку, щенок! Мы еще не закончили разговор.

— Нет, закончили, сэр. — Глаза Гарри сузились. — Из него следует только один вывод: вы не уважаете женщину, которая любит меня, поэтому ничего другого не остается, как пресечь всякую вашу попытку помыкать мною. Я уеду, как только поговорю с Бетани.

Ошеломленная услышанным, Бетани нетвердой походкой последовала за братом. Он молча шел по узкой тропинке к летнему домику, мимо пчелиных ульев и голубятен матери. Бетани не отставала от него. Небольшой нарядный домик стоял на высоком восточном берегу острова Эквиднек, откуда виднелись крыши Ньюпорта. Она села на скамейку, глядя сквозь мутное окно на бурные воды залива Наррагансетт, и, посмотрев на брата, заметила его откровенный интерес к ее желтому люстриновому платью, отделанному изящным рюшем и кружевом.

— Ты изменилась. — Знакомая мальчишеская улыбка осветила его лицо. — Я помню тебя худенькой девчонкой-сорванцом с голыми ногами и спутанными волосами.

— Я? Сорванец?

— Не говори, что не помнишь, как мы убегали с уроков в наши потаенные места, где прятались от гувернанток и учителей. Тебе нравилось больше скакать на лошади по зеленым лугам Эквиднека, чем слушать в гостиной фортепьянную игру или разучивать па с учителем танцев.

Она почувствовала, что брату хочется поговорить о прошлом, вспомнить добрые счастливые времена. И хотя ее сердце разрывалось от боли, девушка рассмеялась, вспоминая высокомерного и напыщенного Сильвестра Файна, учителя танцев.

— Мисс Абигайль приручила меня, — призналась Бетани, — хотя в некотором смысле она сделала меня еще более отважной.

Гарри удивленно приподнял брови:

— Значит, слухи о мисс Абигайль Примроуз верны. Обедневшая знатная дама, недавно приехавшая из Англии, не так уж строга.

— Она сквозь пальцы смотрела, как мы читали Локка и Тренчарда, разрешала пропускать уроки вышивания и хороших манер — я никогда не придавала им большого значения. Но ты не думай о ней плохо, Гарри: мисс Абигайль очень дорожит своей репутацией — ее престиж может пострадать, если станет известно, что она позволяет своим ученицам читать Гордона и Като.