— Все это организовал Эштон.

Смех Гарри удивил ее.

— Не может быть, чтобы ты поверила этому.

— Я его видела, Гарри. Неужели ты не понимаешь? Все сходится. Они были в ссоре с отцом. Затем Эштон уехал, ничего не объяснив, и отсутствовал несколько дней. И кто, кроме него, мог приказать мятежникам не трогать Генри и меня?

Слезы покатились по ее бледным щекам. Гарри быстро прижал ее к себе, а затем отстранил.

— Мне надо уходить, Бетани. Мы привлекаем к себе внимание. — Гарри крепко сжал ее руку. Она хотела запомнить его: усталое лицо, мозолистые руки красноречиво говорили, что он занимается не только бухгалтерскими книгами у мистера Ходжкисса.

— Гарри, как ты живешь? Как чувствуют себя Фелиция и маленькая Маргарет?

— Не волнуйся, все прекрасно. Завещание отца уже зачитали? — Бетани отвела взгляд. Казалось, он сразу понял, что означает ее молчание.

— Мне, конечно, ничего не оставил.

— Если тебе что-нибудь понадобится, я буду дома. В Систоуне.

Гарри оглянулся по сторонам.

— Да, хорошо… — Он снова схватил ее за руку. — Все будет хорошо, Бетани. Вот увидишь.

Она долго смотрела ему вслед.

— Нет. Теперь уже никогда не будет хорошо. Никогда.

Когда все разошлись, Бетани задержалась на кладбище, молча приблизившись к группе людей у могилы Чэпина. В глаза бросился контраст: мистер Таунсенд изготовил для отца великолепный гроб, Чэпина хоронили в простом, сосновом.

Финли стоял у могилы сына с бледным, скорбным лицом, красными от слез глазами, непричесанными седыми волосами. Рядом с ним, сдержанная и сочувствующая, одетая в черный бархат, стояла мисс Абигайль, крошечной рукой в перчатке поддерживая его. Для Бетани этот жест говорил о многом.

Заметив Бетани, учительница что-то пробормотала Финли, и тот рассеянно кивнул головой, а она поспешила к подруге.

— Моя дорогая девочка, мне так жаль.

Бетани судорожно сглотнула.

— До сих пор не могу поверить в это. Кажется, схожу с ума.

— Понимаю, моя дорогая.

— Мисс Абигайль, как он мог?

— Неужели ты веришь, что это сделал Эштон?

Бетани кивнула и голосом, пронизанным болью, коротко пересказала все, что произошло ночью.

— Его, конечно, повесят. — При этих словах ее охватила дрожь.

— Когда-то ты пошла на многое, чтобы спасти его от виселицы.

— Но можно ли жить с человеком, виновным в смерти отца? А кроме того, это от меня совершенно не зависит — завтра состоится суд. Дориан говорит, что приговор будет исполнен немедленно.

— Бетани… — Голос мисс Абигайль прервался, как будто какая-то мысль пришла ей в голову, но она вовремя остановила себя. — Моя дорогая, мне надо идти — есть неотложное дело.

Любуясь клюшкой для гольфа и настоящими шотландскими мячами, подаренными ему одним из офицеров генерала Клинтона, Дориан Тэннер светился счастьем; ему хотелось пройтись по улицам Ньюпорта, сообщить его жалким обитателям о своей победе, но он продолжал спокойную и благородную игру в гольф на площадке, возвышавшейся над Истон-Бич.

Как желанна эта победа, как великолепен триумф. Вся его радость сконцентрировалась в ударе по кожаному мячу — первая подача оказалась короткой, но все равно хотелось улыбаться. «Теперь все поместье Систоун в моей власти, пока этот хныкающий ребенок не достигнет зрелости, если вообще когда-нибудь достигнет ее. Правда, Синклер удивил, завещав Бетани большую часть лошадей».

Второй удар оказался более точным. «Но теперь уже ничто не испортит дела: через несколько дней прелестная миссис Маркхэм станет вдовой».

От третьего удара мяч отклонился в сторону. «Обвинение мужа в организации разбойного нападения сделало ее уязвимой и ищущей чего-то надежного в жизни». Ему же удалось завоевать ее доверие, вернув лошадей в конюшни. Багстон потребовал неимоверно высокую плату, но эти деньги ничто по сравнению с тем, что можно получать от поместья Систоун. К лету можно надеяться получить ее согласие на брак, и тогда Систоун перейдет в полную его собственность.

Последний удар был очень удачным, прямым и точным, что говорило об искусстве Дориана Тэннера.

Мисс Абигайль Примроуз удовлетворенно улыбнулась, услышав щелчок замка в письменном столе капитана Тэннера, который ей удалось умело открыть с помощью булавки для волос. Дверка стола отворилась; под двойным дном находилось то, что привело ее сюда, — пачка документов, обличающих Эштона Маркхэма. Не колеблясь, женщина отрывала листок за листком из дневника и бросала их в огонь. Она только чуть поколебалась, наткнувшись на описание первых шагов Генри, но затем решительно уничтожила и эти воспоминания — от дневника не должно остаться и следа. Затем сожгла письма, а награду «Дерево Свободы» положила себе в карман.