Шрифт:
— Николай Николаевич, включите лампочку!
Подпол осветился. Инспектор присел, упёрся руками в края и спрыгнул в середину яркого круга…
На берёзовой чурке сидел худой мужчина с запавшими глазами. Белая рубашка, тёмный костюм и полосатый галстук казались в этом подземелье неуместными, как смокинг в пещере. Прилизанные волосы лежали на голове сырой глиной. Лишь рыжеватая щетина говорила о его положении. Он глядел в земляной пол равнодушно, даже не подняв головы.
Инспектор осмотрелся…
Подпол, метров пять площадью, был обшит досками и, видимо, предназначался для картошки. Голая лампочка горела в углу раскалённо. На столике, сооружённом из пня и широкой доски, стояла ополовиненная бутылка коньяка и лежал желтобокий лимон. Была и вторая чурка, свободная, для гостей. Инспектор опустился на неё.
— Николай Николаевич? — спросил Леденцов.
Механик вскинул голову и потянулся к бутылке. Инспектор отставил её непререкаемым движением.
— Дай напоследок-то, — глухо попросил механик.
— Вам предстоит беседа.
— Вот и забудусь перед беседой.
— Этим не забываются, Николай Николаевич.
— Кто чем.
— Большинство ничем.
— Э, инспектор, все забываются, только каждый по-своему. Один вещички копит, второй любовью занят, третий у телевизора сидит, четвёртый в машине своей замуровался, а пятый, вроде тебя, работой забывается…
— От чего, Николай Николаевич, забываетесь вы?
— От жизненных неудач, инспектор.
— Идёмте, — Леденцов поднялся с берёзовой чурки.
Мещанин не любит хлеба. Потому что он дешёв — копейки стоит. Потому что он доступен — не дефицит же. Потому что он не престижен — не икра и не ананасы. Но главное, не любит потому, что хлеб прост, как правда. А мещанин простых вещей не любит.
Механики по представлению Рябинина должны быть людьми могучего телосложения, потому что он сам всяких механизмов боялся и считал, что они повинуются лишь сильному. А Николай Николаевич был высок, необыкновенно худ и остёр лицом, словно его обточили. Серые глаза смотрели прямо, даже вызывающе. И Рябинин понял, что разговор может быть трудным.
— Николай Николаевич, хочу вам сообщить, что тот вредитель, который валял тесто, запекал в хлеб будильники и устраивал поджоги, — пойман.
— За этим меня и привезли?
— Поэтому вас и задержали, — уточнил Рябинин.
— Попрошу без аллегорий, по закону.
Рябинин разглядел, что волосы у механика слегка каштановые, кожа на лице бледно-розовая, полупрозрачная, с мелкими веснушками, глаза серые, маленькие и какие-то уютные… Вот покажи его сейчас людям и скажи, что это опасный преступник, — не поверят.
— Почему вы скрывались?
— Я не скрывался, а был у знакомой.
— Вас два дня не было на работе.
— За прогул я отвечу.
Рябинин вдруг устал неземной усталостью. Ну расследовал бы он убийство, ограбление сберкассы, бандитский налёт или какое-нибудь садистское хулиганство… Тогда бы он применил все свои познания в криминалистике и психологии, весь свой многолетний опыт. Но ведь он расследовал хищение хлеба, и ему казалось, что это преступление требует особого поведения преступника — честного, наверное, — и, следовательно, не надо прибегать ни к каким ухищрениям.
Всё-таки Рябинин спросил осторожно:
— Вы приказывали Башаеву вывозить хлеб?
— Да, с разрешения директора.
— Значит, соучастник, — Рябинин решил взорвать его уютное благодушие.
— Соучастник в чём?
— В преступлении.
— Товарищ следователь, подобными словами даже на рынке не бросаются.
— Николай Николаевич, вы же только что признались в том, что вместе с директором и Башаевым вывозили хлеб…
— Да, но хлеб бракованный. Что-то я не слыхал, чтобы за брак сажали.
— Хлеб следовало переработать, — вяло сказал Рябинин, продолжая этот пустой разговор.
— Во-первых, есть нормы на санитарный брак. А во-вторых, мы готовы нести дисциплинарную ответственность за высокий процент брака и ненадлежащее его использование.
— Кто это мы?
— Я и директор.
Вот так. Высокий процент брака и ненадлежащее его использование. И дисциплинарная ответственность. Например, механику строгий выговор, а директору — простой. И всё, жги хлеб дальше.
Механик изучающе поглядывал на следователя, оценивая убедительность своих слов. Вроде бы и глазки перестали быть уютными, став колкими и нацеленными. Он даже приосанился, показывая свою независимость. Этот ли человек пустился в бега и сидел в подполе у любовницы? Одет, как для концерта. Ему бы только побриться…