Инспектор шёл, стараясь не наступать на крупные осколки. Окинув взглядом стол, он понял, что тут отшумела какая-то буря.

— Николай Николаевич пировал? — улыбнулся Петельников.

— Нет.

— А кто же — вы?

Она тоже улыбнулась — натянуто, из вежливости. И помолчала, раздумывая, отвечать ли. Инспектор подождал, намереваясь свой вопрос повторить, поскольку ему очень захотелось узнать, кто же так примитивно гулял. Ведь не главный же механик?

— Приятель Николая вчера заходил, — как-то неуверенно ответила женщина.

Петельников хотел спросить, почему же со вчерашнего дня не убирается, но лишь пристально вгляделся в её лицо — зачем спрашивать?

— Фамилию приятеля знаете?

— Башаев.

— Водитель с хлебозавода?

— Он…

— Что же их связывает?

— Красивая жизнь.

— Башаев… и красивая жизнь? — удивился инспектор.

Женщина зло повела рукой, показывая на стол и на битые стёкла:

— Вот для него красивая жизнь.

Петельников сел на подвернувшуюся табуретку — к концу дня ноги принимались гудеть. Но женщина не села, выжидательно замерев посреди кухни. Инспектор встал:

— Мне нужен ваш муж.

— Его нет.

— А где он?

— Наверное, на заводе.

— На заводе его нет второй день.

— Тогда не знаю.

— Жена — и не знаете?

— А вы про свою жену всё знаете?

— Я не женат, — улыбнулся инспектор, снимая её раздражение.

— Вот женитесь, тогда узнаете.

— Тогда я лучше повременю.

Он прошёлся по кухне. Уголовное преступление частенько шло рядом с семейной драмой; видимо, человек морально опускается не по частям, что ли, а весь, целиком, как тонет в болоте. Для него, для инспектора, это всего лишь расследование противоправного действия, а для женщины — несчастье…

И, как бы подтверждая инспекторскую мысль, под ботинком пустым орехом хрустнуло стекло.

— Просишь, сигналишь… И никто внимания не обращает. А потом… Что он натворил?

— Так он и дома не ночует? — ушёл от вопроса Петельников.

— Уже больше месяца.

— Где же он живёт?

— Не знаю.

— Подумайте, где он может быть. Вы же его знаете…

— Я его знала давно.

Инспекторский взгляд остановился на полочке. Рука, почти без его воли, повинуясь подспудной мысли, поднялась и сняла книгу.

— Что это? — глупо спросил он, потому что теперь им командовала она, подспудная мысль, которая вроде бы не управлялась интеллектом.

— Книга, — удивилась женщина.

— Ваша?

— Конечно, моя. Вернее, Николая.

— Николая Николаевича?..

— Это его любимая книга.

— Теперь я знаю, где искать вашего мужа, — уверенно сказал инспектор и поставил «Женщину в белом» на полку.

От Марии Сосипатровны инспектор Леденцов сразу пошёл к продавщице Сантанеевой. Рабочий день кончился, на поселковой улице давно стемнело, но он припас фонарик и лужи миновал успешно — не хотелось мочить уже подсохшие ноги…

Клавдия Ивановна встретила притушенной улыбкой и галантным радушием. Инспектор прикинулся социологом, переписывающим парнокопытных, рогатых, хрюкающих и кукарекающих. Таковых у Сантанеевой не оказалось — даже кошки не держала. Леденцов успел кинуть цепкие взгляды по всем углам и убедиться, что механика тут нет. Провожала Сантанеева ещё галантнее.

Инспектор вышел на шоссе, на асфальт, и неопределённо зашагал к лесу, размышляя…

Ведь к дому её он подошёл стремительно, сразу застучал в дверь, которая тут же открылась — убежать или спрятаться механик бы не успел. Тогда откуда заготовленная улыбка, какая-то вымученная галантность, какая-то готовность в глазах… Ждала? Конечно, ждала. Механика. Тогда и Леденцов подождёт. Хотя бы в этом ельнике. И он свернул в него, как в яму завалился.

Чёрная ночь поглотила его, поглотила этот лесок и посёлок. Казалось, что мокрая тьма затопила весь мир и нет и никогда не будет солнца; нет и никогда не было ни жарких пляжей, ни тёплых стран, ни раскалённых пустынь. Брюки, подсохшие было в избе, мгновенно отяжелели. Некошенная здесь трава, какие-то высоченные дудки с зонтиками стояли в свете фонаря, как тощие Дон-Кихоты. Задетые еловые ветки брызгали водой.

Но через полчаса Леденцов сообразил, что стоит он зря, поскольку прихода механика ему тут не увидеть. С таким же успехом можно найти укромное местечко у дома Сантанеевой. Леденцов раздвинул ельник, добрёл до шоссе и облегчённо ступил на асфальт, где хоть не было ям и луж. Этот путь был короток — минут через пять он сошёл с асфальта и свернул на дорогу, залитую зыбкой торфяной грязью. И пошёл медленно, с потушенным фонарём, высоко поднимая ноги и брезгливо топя их в жиже…

Дома Сантанеевой он не увидел, пока не наткнулся на изгородь. Все окошки черны. Рано, часов восемь. Неужели легла спать не дождавшись? Да ведь механик может и постучать.