— Ваши четвероногие, двуногие и одноногие, наверное, кушают?

— Не кушают, а жрут да причмокивают.

— И чем вы их кормите?

Он сразу заметил, что вопрос остудил её. Она одёрнула независимый платок, отпустила взглядом его лицо и поёжилась, словно тёплый дом внезапно просквозило.

— Картошки подпол засыпала, комбикорм где куплю, сена накошу… Способы-то у меня домодедовские.

— Как понять «домодедовские»?

— Кормовая база слабовата.

— И как вы её восполняете?

Она схватила платок за края и растянула за спиной на раскинутых руках, как расправила крылья. Леденцов ждал каких-то последующих слов, но платок опал — птица испуганно сложила крылья. Хозяйка молчала.

— Не хотите отвечать? Или боитесь?

— А ты прямо спросить тоже боишься?

— Как так?

— Спроси прямо-то, зачем пришёл.

Инспектор поёрзал на стуле — совет старухи нарушил всю следственную тактику. Что бы на его месте сделали Петельников и Рябинин? Он ведь, инспектор, ведёт допрос, а не эта бабушка… Ничего не придумав, Леденцов спросил машинально, уже вослед вылетевших слов догадавшись, что он последовал-таки её совету:

— Свиней кормите хлебом?

— У меня боровы.

— Кормите боровов хлебом?

— Кормлю.

— Где берёте?

— В магазине, у Сантанеихи, продавщицы нашей.

— А почём?

— По госцене.

— А кто ещё берёт?

— Это ты, милок, сам поспрашивай.

— Вы много брали?

— Да уж не первую свинью откармливаю.

— Спасибо, Мария Сосипатровна.

— Прямо спрошено, прямо и отвечено. Аминь. Только хлебушек и горелый бывает.

— А откуда хлеб у Сантанеихи?

— Это уж вы сами ищите.

— А вы не поможете?

— Ну ты и ехидный! Прямо утконос!

Мария Сосипатровна опустилась на стул, как-то поникнув на нём. В горнице стало так тихо, что из хлева донеслось блеянье козы. Леденцов потёр ладонью лоб и щёки, разминая чуть стянутую кожу — так бывает после купанья, когда лицо обсыхает на ветру. Радость, уют и сытое тепло — с кухни пахло варёной, наверняка рассыпчатой картошкой — лишили инспектора сил. Видимо, от мокрых до колен брюк шёл пар. Ноги оставались в торфяной жиже, но теперь тёплой жиже.

— Щей похлебаешь?

— Щей… чего?

— Ну, поешь.

— Я при исполнении.

— А вам что — щи запрещено хлебать?

— У хороших людей разрешено, — улыбнулся он, догадавшись, что ему сейчас очень хочется похлебать щей, сваренных этой женщиной.

Мария Сосипатровна принялась степенно хлопотать. Леденцов смотрел на стол, где появлялись предметы и еда вроде ему известные, и вроде совсем другие: старомодные тарелки со смешными рисунками, деревянная солонка, помидоры небывалой величины, гусиные яйца, сахарная картошка…

— У Сантанеихи полюбовник есть, — сообщила Мария Сосипатровна как-то между прочим.

— Это законом не запрещено.

— Полюбовник-то с хлебного завода.

— А как его фамилия?

— Откуда мне знать, полюбовник-то не мой.

— Внешность описать можете?

— Да разве мужика внешность красит?

— А что красит мужика?

— Кем да как работает.

— Ну и кем работает этот полюбовник?

— Главным по механизмам.

Леденцов замер, словно увидел на столе жареного Змея Горыныча.

— Мария Сосипатровна, щи отменяются…

Женщина оторвала пустой взгляд от пустого окна и повернулась. Бутылочные стекла колко блестели на полу, зелёный лук слегка повял, буханка хлеба казалась чёрствой… Женщина взялась за веник — второй день не убирается.

Звонок в передней удивил её. Надежда, которой хватило секунды пути от кухни до двери, отогрела лицо. Женщина открыла запор почти с улыбкой…

— Извините за позднее вторжение, — сказал Петельников.

— Вам кого?

— Николая Николаевича.

— А вы кто?

— Вот моё удостоверение. Утром вас не застал.

— Ребят у бабушки забирала…

Она поверила, не глянув в книжечку, будто ждала этого позднего гостя из уголовного розыска.

— Проходите на кухню, в комнате спят дети.