— Почему? — спросила я. — Тебе близок «юнисекс»?

— Нет. Просто я гей, — сказал Ирми.

— Вот как! — я нашла в себе силы выдержать любезный тон заинтересованной собеседницы. — Надеюсь, ты не испытываешь предубеждений к женщинам?

— Абсолютно никаких, — заверил меня Ирми. — Я даже любуюсь ими. Правда, считаю мужское тело более красивым и совершенным. В мире намного больше прекрасно сложенных мужчин, чем женщин.

— А если бы тебе встретилась девушка, сложенная не менее прекрасно, чем твой мужской идеал?

— О, я имел дело с моделями, — равнодушно сказал Ирми. — Между нами, те, кто разрабатывал современный стандарт модели, в большинстве являются моими единомышленниками. Теперь представь, с кем приятнее иметь дело: с настоящим идеально сложенным парнем, или с пародией на него, только благодаря своим мужеподобным параметрам прошедшей кастинг?

Боюсь, в этой ситуации мой смех вышел не до конца искренним, но я произнесла еще несколько пустых фраз, допила свой латтэ, попрощалась с моим несостоявшимся японским возлюбленным, и отправилась на пустую по ночному времени парковку, где терпеливо ждал меня серый, как мышка, автомобиль.

Пасмурное утро застало меня в подавленном настроении.

Мне вдруг пришло в голову, что Ирми на самом деле вовсе не был геем. Ведь огромный опыт общения с противоположным полом вполне научил меня выделять мужчин, которые испытывают ко мне интерес. Японец явно видел во мне именно женщину, а сказать о своей якобы голубой ориентации он мог для того, чтобы, скажем, пробудить во мне любопытство. Вообще, чего только не намешано в головах интеллигентных западных мужиков? Какими замысловатыми могут быть выстроенные ими пути к женскому вниманию! Но я торопливо рассталась с Ирми, даже не подумав о том, чтобы обменяться номерами телефонов, и теперь проверить мою запоздалую догадку было невозможно. Значит, не судьба…

Альбинос выносил из своей комнаты чемодан, когда я спускалась вниз, чтобы сделать себе кофе.

— Улетаю в Израиль, — объяснил он немного растерянным голосом. Его шевелюра выглядела так, будто к ней уже неделю не прикасалась расческа.

— Удачи тебе, — кивнула я. — Береги себя там.

— Если хочешь, забирай мою машину, — сказал он. — Всего за тыщу евриков, как сам покупал. Чего ей стоять здесь бестолку?

— У меня сейчас нет таких денег, — сказала я. — Да и машина вроде бы мне ни к чему.

— Ключи все равно у тебя, — сказал Альбинос. — Если захочешь, отдашь деньги потом. А пока довези хотя бы до аэропорта, чтобы на такси не тратиться.

— Без проблем!

И мы поехали в аэропорт, куда я даже не стала заходить, высадив Альбиноса у зала вылетов. Вышла сама, чтобы попрощаться.

— Если я вернусь, встретишь меня здесь, — сказал Альбинос напоследок. — А если случится что–то… непредвиденное, отдашь деньги жене. Передашь через Брюхо.

— Сплюнь, — сказала я.

Альбинос подхватил чемодан, поставил его на тележку и послушно сплюнул. Я постояла рядом с машиной, пока он скрылся в толпе, потом села за руль и поехала в Вену, хваля себя за идею купить в Москве фальшивые права на имя Анны Лисовской.

Этой ночью Брюхо решил снизойти ко мне, навестив меня в комнате для гостей. Он лицемерно клялся, что жутко соскучился и мечтал все время оказаться со мной в постели, но я знала, что просто у Лики начались месячные, и я выполняю роль ее дублерши в качестве платы за гостеприимство. Теперь в наших отношениях не было и следа той нежности, которая мирила меня с ними полгода назад. И, конечно, разговор о ребенке больше не заводился. Что ж, все когда–нибудь заканчивается, и, пожалуй, мне не стоило жалеть о совершенном и, тем более, о несовершенном.

Брюхо, оказывается, знал и о планах Альбиноса продать мне «фольксваген». Он вообще всегда обо всем знал. Но, казалось, ему было все равно: он так и не привлек меня к одному из своих европейских проектов, на что я надеялась все время, пока находилась у него в гостях. Не знаю, зачем ему было вообще нужно, чтобы я околачивалась рядом. Возможно, он сам себе даже не задавал подобных вопросов, а просто видел во мне еще одно развлечение в своем скучноватом австрийском мирке. После того, как мы провели вместе ночь, я не почувствовала ни малейшей перемены в его отношении — похоже, мне позволялось жить в огромном доме и питаться за хозяйский счет, но время сколько–нибудь серьезных планов в отношении меня уже миновало. По всему выходило, что я просто теряю дни, и, значит, порочный круг следовало разорвать.

Наобум я позвонила своему старому знакомому — писателю, жившему, как я уже говорила, в Германии. Он регулярно заходил в наш салон еще давно, объявляясь в Москве, а потом и в «Носорог», но теперь как раз оказался в Берлине и сразу ответил, когда я набрала его номер.

— Соня? Мармеладова? — удивился он, не сразу узнав мой голос. — Ты в Австрии, судя по номеру?

Я совсем не симпатизировала анемичной проститутке из романа Достоевского, но желания клиента надо, по возможности, выполнять: писателю нравилось называть меня так, а мне было, по большому счету, все едино. В принципе, те, кто платил мне деньги, знали меня как Сильвию, но для такого человека я сделала исключения и открыла ему великий секрет — свое настоящее имя, отчего–то приглянувшееся в позапрошлом веке Федору Михайловичу.