— Ну, говори.

— Не одни мы гршны въ грабительств, а вс, можно сказать, мы въ этомъ повинны. Разбойники… ничему не учитесь, а гадите только, говоришь ты? Правильно, — много нашего брата есть, которые изгадили мста; иной не усплъ получить лсную душу, какъ ужь срубилъ ее, свезъ лсъ въ городъ и продалъ, а самъ — глядь, уже на сторон дрова покупаетъ. Правильно, — вс мы, мужики, не берегли Божьяго добра. Правильно сказано — ничему мы не научились… Но отъ кого же намъ учиться-то? Отъ господъ, которые насъ обчищаютъ? Писари, засдатель и прочіе только и норовятъ, какъ бы въ карманъ заглянуть. Ей-ей, отъ тебя перваго услышалъ я справедливыя слова! А прочіе, которые ученые начальники и господа, ничего намъ добраго не говорили, ничему не учили васъ, а только норовили обчищать мужиковъ. Теперь, смотри, что выходитъ (мужикъ при этихъ словахъ развелъ въ изумленіи руками). Мы грабимъ Божье произволеніе, а господа насъ обчищаютъ! Мы естество грабимъ, а господа насъ! Такъ и идетъ этотъ коловертъ! Мы Божье произволеніе изгадили, а господа насъ, и что къ чему тутъ — я даже не понимаю!

При этихъ словахъ крестьянинъ обвелъ васъ недоумвающимъ взоромъ и еще разъ развелъ руками, повидимому, онъ самъ былъ пораженъ смысломъ своихъ словъ; на его лиц въ эту минуту отражалось множество чувствъ: восторгъ, смущеніе, иронія, удивленіе. Удивленія больше всего; его лицо какъ бы говорило: вотъ такъ штуку я нашелъ!

Признаюсь, я былъ самъ пораженъ и молчалъ. Нужно быть въ Сибири, чтобы понять яркую реальность его словъ, — мн нечего было возразить на открытый мужикомъ «коловертъ» жизни.

Нкоторое время длилось нершительное молчаніе всхъ насъ.

Вдругъ крестьянинъ посмотрлъ на меня, и лицо его внезапно приняло дтское выраженіе. Широкая, добродушная и дтская улыбка разлилась по его лицу.

— Ну, слава Богу, что грха не случилось!… Ты ужь не гнвайся, больно мужики-то озлившись на тебя!… А ты вонъ какъ правильно судишь… Ну, прости, Христа ради! Богъ дастъ, еще дружки будемъ…

Крестьянинъ, говоря это, протянулъ мн широкую руку, я я пожалъ ее. Извощикъ мой сіялъ отъ удовольствія и что-то несвязно болталъ; смирное лицо его выражало полное довольство, и онъ неизвстно для чего снялъ шапку.

— А все-таки лсъ не надо зря уничтожать, дти за это не скажутъ вамъ спасибо, — прибавилъ я настойчиво.

— Но ты не суди насъ. Кто тутъ виноватъ — не можемъ мы разсудить!

Крестьянинъ сконфуженно выговорилъ это, какъ будто боясь теперь нечаянно оскорбить меня. Да, мы оба были сконфужены, какъ это часто бываетъ, когда два человка внезапно переходятъ отъ вражды къ взаимному уваженію. Воцарилось долгое молчаніе.

Вокругъ насъ стало вдругъ тихо. Солнце садилось и въ воздух уже чувствовалась близость теплаго лтняго вечера. Надъ нашими головами пли комары; недалеко отъ насъ, въ кустахъ, фыркала и топала копытами лошадь. Гд-то куковала кукушка. Мягкій вечерній свтъ ложился на вс предметы, и даже оголенные отъ растительности овраги, покрытые нжною пеленой вечернихъ тней, не зіяли своею безобразною наготой.

— Ну, прощай, господинъ!… Не обезсудь ужь! — сказалъ вдругъ крестьянинъ и поднялся съ травы, на которой онъ сидлъ. Потомъ онъ поднялъ изъ-подъ куста мой «пистолетикъ» (при этомъ лицо его залилось густою краской), разсказалъ извощику, какъ лучше выбраться на дорогу, и сконфуженно исчезъ въ заросляхъ.

Черезъ полчаса мы уже хали по торной дорог.

Съ той поры крестьяне больше не грозились убить меня, безъ ропота подчинившись моимъ порядкамъ. Мой лсной знакомый впослдствіи часто бывалъ у меня въ гостяхъ и всякій разъ, какъ мы случайно вспоминали о своей встрч, онъ конфузился сильно.

Но мои отношенія къ служб сильно измнились. Я не преслдовалъ больше такъ круто порубки, неохотно конфисковалъ лсъ, вообще сдлался плохимъ, недобросовстнымъ лсничимъ. Такъ, апатія какая-то напала на меня. Почему? Не знаю.

Однажды мн пришлось взять верховую лошадь, чтобы прохать въ болотистую мстность, про которую въ народ ходили таинственные разсказы. Мочежина эта начиналась въ семнадцати верстахъ отъ города и тянулась на добрый десятокъ верстъ, занимая обширную площадь. Я хотлъ лично проврить странные разсказы старожиловъ. Говорили, что тамъ совершенно крпкія деревья отъ неизвстной причины сами собой падаютъ; увряли, что въ середин тамъ есть пропасти, прикрытыя густымъ лсомъ, но похожія на омута, куда безвозвратно погружается всякій, кто ршится ступить на обманчивую почву — онъ проваливается куда-то въ глубину — наконецъ, не одинъ разъ при мн говорили, что въ мрачномъ лсу по ночамъ, а иногда и днемъ раздаются стонъ и вопли. Въ довершеніе всего лсъ этотъ занималъ самый высокій увалъ среди окружающей страны, что-то врод болота на гор.

Изъ дома я выхалъ не рано, да и не особенно торопился прибыть на мсто, такъ что лошадь моя половину дороги шла шагомъ. Но, наконецъ, я добрался до широкаго луга, на дальнемъ конц котораго, на верху увала, начиналась таинственная болотина. Лугъ съ трехъ сторонъ обрамлялся перелсками, а съ четвертой его ограничивала большая рка. Я халъ посередин. Припоминаю теперь вс эти подробности, потому что происшествіе, черезъ минуту ожидавшее меня, глубоко и завсегда запечатллось во мн. Я помню, что сталъ закуривать папироску.

Въ это мгновеніе позади меня раздался рзкій крикъ, отъ котораго я вздрогнулъ. Я обернулся и на оставленномъ позади конц луга увидалъ бгущимъ какого-то человка. Бжалъ онъ такъ, какъ бгутъ, только спасаясь отъ преслдованія. Онъ, дйствительно, спасался. Не усплъ я хорошенько разсмотрть его, какъ изъ лсу, въ догонку ему, вырвался верхомъ на лошади мужикъ, безъ шапки, въ одной рубах, распоясанный. За мужикомъ изъ лсу показался еще какой-то парень, также верхомъ на лошади, причемъ въ поводу онъ держалъ другую лошадь. Мужикъ что-то кричалъ, размахивая надъ головой недоуздокъ, и гнался за бглецомъ; мальчикъ ревлъ во весь голосъ; только спасавшійся бглецъ не издавалъ никакого звука: онъ молча, съ ужасомъ улепетывалъ отъ преслдованія, направляясь къ рк. Насколько я могъ понять, рка для него составляла единственное спасеніе, онъ, очевидно, намревался броситься въ воду и переплыть на другой берегъ.