Быть долго нмымъ свидтелемъ я не могъ. Еще ничего не понимая, я видлъ, что ожидается кровавое дло. Съ минуту я колебался, но чувствовалъ, что долженъ вмшаться. Пришпоривъ лошадь, я пустилъ ее вскачь, на перерзъ бглецу. «Держи! держи его!» — закричалъ радостно крестьянинъ. До берега оставалось уже недалеко, но я усплъ отрзать жулику путь къ вод. Нужно было видть ужасъ этого человка, когда онъ понялъ, что дться ему больше некуда. Онъ вдругъ остановился, какъ-то по-заячьи прислъ и бросалъ вокругъ себя испуганные взоры.

Каково же было мое удивленіе, когда я узналъ въ немъ всмъ извстнаго въ город нищаго жулика, стараго и безвреднаго бродягу! Никогда, ни въ какое крупное происшествіе онъ не былъ замшанъ, никто на него не жаловался. Звали его Колотушкинъ.

— Колотушкинъ! Это ты? — вскричалъ я.

Но онъ такъ тяжело дышалъ отъ усталости и съ перепугу, что не могъ слова выговорить. Въ это время къ мсту подскакалъ крестьянинъ, и Колотушкинъ съ ужасомъ спрятался отъ него за мою лошадь.

— Ваше благородіе! убьетъ онъ меня! — жалобно сказалъ онъ.

— Пусти, господинъ… Нечего жалть этихъ негодяевъ! Охальники! — возразилъ гнвно крестьянинъ.

— Братанъ ты эдакій дурацкій! Разв я теб хвосты-то обрзалъ? На кой мн лядъ хвосты-то твои?… Ишь знки-то налилъ кровью!… Ваше благородіе! убьетъ онъ меня! — также жалобно проговорилъ Колотушкинъ.

— Да въ чемъ дло? — обратился я къ крестьянину, глаза котораго дйствительно сверкали ненавистью. Безъ шапки, съ распоясанною рубахой, съ растрепанными волосами, онъ могъ внушить страхъ и не такому зайцу, каковъ былъ Колотушкинъ. Суровое лицо его выражало одну кровавую месть.

— Гляди, вишь, хвосты-то обрзалъ! — сказалъ онъ, указывая на лошадей.

Я посмотрлъ и вздрогнулъ отъ омерзнія: у всхъ трехъ лошадей хвосты были обрзаны, — у одной по самый корень, у двухъ остальныхъ съ мясомъ, вырзанныя мста сочились кровью, которая капля по капл скатывалась по ногамъ несчастныхъ животныхъ; тучи мошекъ кружились надъ ранами.

Я раньше слышалъ про эти продлки жуликовъ и часто смялся надъ разсказами о вырзанныхъ хвостахъ, но только теперь понялъ, какое негодованіе можетъ вызвать это подлое издвательство. Нужно быть безцльно жестокимъ, подло распутнымъ, чтобы такъ изуродовать беззащитныхъ животныхъ. Только взаимная ненависть между этими двумя классами, — крестьянами и жуликами, — способна была вызвать такое омерзительное воровство. За вс три хвоста жулику дадутъ въ кабак не больше двугривеннаго, и трудно предположить, чтобы ради одного этого онъ обрзалъ хвосты: нтъ, сдлалъ это онъ изъ чистой мести, изъ желанія насмяться надъ мужикомъ, ради удовлетворенія своей злобы противъ всхъ крестьянъ.

— Неужели это ты, Колотушкинъ, сдлалъ? — вскричалъ я съ негодованіемъ.

— Ей-Богу, вретъ онъ, ваше благородіе! На какой мн лядъ хвосты?

— Ты почему же думаешь, что это онъ? — обратился я къ крестьянину.

— Да кому же больше? Кони въ томъ лску были. А я дрова рубилъ вонъ тамъ. Послалъ парня обратать ихъ. Вдругъ, слышу, кричитъ онъ въ неистовый голосъ. Прибжалъ и вижу — хвостовъ ужь нтъ! А тутъ изъ-подъ кустовъ и этотъ штукарь выскочилъ. Я за нимъ, а онъ отъ меня, да къ рк!… А тутъ и ты, спасибо, дорогу ему прекратилъ… Нечего его слушать!

Крестьянинъ говорилъ уже безъ волненія, съ сдержаннымъ негодованіемъ. Бросая на Колотушкина взоры, полные непримиримой ненависти, онъ въ то же время спокойно говорилъ. Умнье владть собой было поразительно въ немъ, какъ у многихъ здшнихъ мужиковъ. Я предложилъ ему обыскать Колотушкина, онъ недоврчиво пожалъ плечами, но на словахъ согласился.

Легко было сказать «обыскать», но что обыскивать-то? Колотушкинъ былъ одтъ въ какую-то тряпицу вмсто рубашки, истлвшей до такой степени, что она походила на пепелъ отъ сожженной бумаги: панталоны, разумется, были на немъ, но издали казалось, что ихъ не было, — такъ мало оправдывали они свое назначеніе. А больше никакихъ принадлежностей костюма у него не имлось — ни шапки, ни обуви, ни верхняго платья. Но въ рукахъ онъ держалъ мшокъ; на него мы и обратили вниманіе.

— Вытряхай кошель, — приказали мы ему. Колотушкинъ безропотно вытряхнулъ на землю все содержимое несчастнаго кошеля. Мы увидали тогда краюшку чернаго хлба, десятка три картофеля, котелокъ и тряпичку съ солью. Все это было понятно мн: хлбъ ему подали, картошку онъ стащилъ на базар съ воза, а котелокъ былъ его частною собственностью, шелъ онъ сюда затмъ, чтобы на берегу рки, среди кустовъ черемухи, прислушиваясь съ пнію птицъ, развести огонь, сварить картофель, пообдать и уснуть, глядя сквозь втви черемухи на безоблачное небо. Хвостовъ не оказалось.

Крестьянинъ сурово молчалъ. Колотушкинъ уже злорадостно посматривалъ на него.

— Ну, что, много нашелъ хвостовъ-то? Эхъ, ты, братанъ! — презрительно выговорилъ Колотушкинъ.

— Должно быть, въ самомъ дл, не онъ, — сказалъ я, опять обращаясь къ крестьянину.

— Кому же больше? Знаю я его, — спрятанъ гд нито! Штукари-то они вс ловкіе!…

Не зная, что длать, я предложилъ, по возвращеніи своемъ въ городъ, заявить въ полицію, но сію же минуту увидалъ, какъ безтактно было это предложеніе. Крестьянинъ съ лукавою, единственною въ своемъ род улыбкой поглядлъ на меня и твердо отклонилъ мое предложеніе.