Отец Валентин радостно потер руки.

Несколько повеселел и Раничев: все ж приятно было узнать, что Григорию, по сути, ничего страшного не грозило. Однако кто же, интересно, доносчик?! И, главное, зачем ему было доносить? Загадка…

– Значит, автор доноса неизвестен?

– В том-то и дело, что нет!

– И донос, вероятно, был написан на латыни…

– Или на болонском диалекте, но скорее, конечно же, на латыни, итальянские языки понятны далеко не всем в Италии.

Загадка… Раничев покачал головой. Задача со многими неизвестными. Кому мог так насолить Григорий? Кто его убрал и зачем? Вряд ли это хоть когда-нибудь возможно будет узнать, разве что потом, на обратном пути, поподробнее расспросить Григория… Тот ведь попытается вернется домой. В Переяславль-Рязанский. Хорошо бы вернулся. Там бы и переговорили. Эх, самому бы вернуться, помоги, Святая Дева!

Без всяких приключений караван судов арматора Массимо Леониди миновал черноморские проливы и, выйдя в Эгейское море, повернул на юг, огибая Грецию – доживавшую свой последний век дряхлеющую империю Ромеев. Дни тянулись медленно, похожие одни на другие. Утро – под свист боцманской дудки – молитва – «Аве, Мария!», потом месса, вечером снова «Аве, Мария!», если бы не беседы с отцом Валентином, то можно было бы сойти с ума от тоски, тем более что около суток суда стояли на якорях у какого-то греческого мыса – опасаясь пиратов, ждали попутный караван с Крита. Дождались с десяток судов и, переговорив с их арматорами, примкнули сзади. В паруса ласково дул ветер, послушно расступались перед кораблем синие, с пенными барашками, волны, с шумом взлетая к носовой палубе. Акинфий, к счастью, не страдал от морской болезни, а вот бедняга Захарий совсем измучился – бледная фигура его постоянно маячила у самого борта, извергая в море остатки еды. И это в хорошую-то погоду. Что ж с ним будет в шторм, не дай, Боже, конечно, такого экстрима.

Иван как накаркал! Маленькое смутно-сероватое облачко, внезапно возникшее на горизонте, внезапно превратилось в синюю быстро приближающуюся тучу. Задул, забуранил, завыл в снастях, ветер, погнал на суда высокие злые волны, да так истово, что корабли затрещали, а их пассажиры дружно вознесли молитвы Господу. Спотыкаясь о паломников, забегали по палубе матросы, спустили паруса – молодцы, успели вовремя, старый капитан Карло был опытен и знающ.

Набежавшая волна внезапно ударила в борт с такой силой, что «Золотая амфора» подпрыгнула, дернувшись всем своим корпусом, и тяжело завалилась влево.

– К волне! – заорал капитан кормщику. – Носом к волне, сто чертей на бочку!

Кормщик и сам понимал, что к чему, да вот никак не удавалось повернуть тяжелое судно, румпель упрямо вырывался из рук, несмотря на помощь матросов и подбежавшего Ивана. То ли заклинило руль, то ли… Вот снова ударила волна – огромная, как рыцарский замок, смывая людей за борт. Затрещав, рухнула задняя мачта – бизань. Прокатилась по палубе, сорвалась, увлекая за собой в пучину нескольких человек. Слева, совсем рядом, показался берег – судно несло прямо на черные скалы, торчавшие из воды, словно зубы сказочного дракона. Скалы быстро приближались, становились рельефнее, словно бы вырастали – вот уже показались пенные буруны, еще немного…

Все ж таки удалось! Все ж таки выровняли судно – не рулем, на фок-мачте поставили парус – его почти сразу же унесло, но работа была выполнена – судно развернулось к волнам и ветру.

– Канаты, – сквозь зубы промолвил кормщик. – Видно, оборвались рулевые канаты…

Он говорил на каком-то итальянском диалекте, но слова были понятны – Раничев не зря изучал латынь. Вновь налетевшая волна обдала их брызгами, жалобно скрипнула мачта, бедняги паломники с мольбой смотрели в небо. Кто-то смеялся, кто-то стенал, кое-кто громко читал молитву. Многие привязались веревками к мачтам. Иван не видел на палубе своих, как ни всматривался. Наверное, это было и к лучшему, пусть себе сидят под палубой – уж точно не смоет, правда, в случае чего не выберешься… Ну тут уж все в руках божьих… Ах, черт! Из палубного люка все ж таки показался Захарий! Ну куда же тебя понесло, паря? Как раз нахлынула очередная волна, корабль качнуло – и парня неудержимо повлекло в воду, лишь каким-то чудом ему удалось зацепиться за обломок мачты.

– Держись, Захар! – бросив румпель – там и без него уже было много народу, Раничев, схватив веревку, кинулся к парню, успел, в последний момент ухватил за шиворот, удержал над бездной. Еле вытащил – мокрого, с круглыми от ужаса глазами.

– Ты зачем здесь?

– Акинфий сказал – посмотри, может, помочь нужно?

– Помощники, блин… Быстро залезай обратно! Или нет… Привяжись пока к мачте, может, и в самом деле понадобишься. Видишь там старичка? – Иван орал, напрягая связки, и все равно в шуме бури было мало что слышно. Тем не менее Захарий кое-что понял и, кивнув, бросился к мачте, у которой накрепко привязанный отец Валентин весело молился Господу, перемежая молитвы изощренными проклятиями по адресу ветра и волн.

А шторм никак не хотел утихать – да и много ли прошло времени от его начала? Полчаса, час? Иван вновь ухватился было за румпель, однако капитан Карло положил ему руку на плечо и крикнул:

– Надо помочь там, под палубой… Эй, юнга!

– Поможем, – выждав момент, когда корабль выпрямится, Раничев, отплевываясь от воды, бросился в кормовой люк вслед за юнгой – щупленьким темноволосым подростком в рваных, до колен, штанах и вязаной фуфайке. На левом плече его висели бухты каната и проволоки.

– Престо! Престо, синьор! – оглядываясь, кричал юнга. В серых блестящих глазах парня вовсе не было страха, один азарт.

Иван юркнул в люк – в темноту трюма, ужасно качало, бросало из стороны в сторону, пару раз Раничев даже приложился башкой о шпангоуты, а юнга ничего, держался, вот что значит опыт!

Шум бури здесь был слышен не так, как на палубе, гораздо тише. Юнга подбежал к какому-то узкому лазу у самой кормы, обернулся, что-то сказав.

– Не понимаю! – покачал головой Иван. – Говори по-латыни. – Он и сам не заметил, что произнес это по-русски.