— Ты можешь не ругаться? — Поскольку папа продолжает яростно толкать ни в чём не повинный футляр, мама подходит к нему:

— Дай я. И где такой уродился?

Футляр залазит в рюкзак, словно смазанный.

— Как ты сумела его запихать? — растерянно бормочет папа.

Заглядывает в рюкзак, будто не верит, что в нём оставалось место ещё и для футляра.

Потому что ты вечно спешишь, как на пожар. Мотаешься, хватаешься, а толку никакого… Ничего не забыл?

— Вроде ничего, — отвечает нерешительно папа и оглядывается вокруг.

— Смотри, — говорит мама, — там не достанешь.

“Там» звучит у неё так, что сразу понимаем, про что речь. «Там» — это за много-много километров отсюда: сначала вертолётом, потом — пешком. По бескрайним джунглям, где из-под гигантских деревьев не видно неба, где дождь идёт почти каждый день. А что такое венерианский дождь, я уже знаю. Вода льётся сверху сплошной рекой, она яростно ревёт, а потом листья на деревьях сворачиваются, и ветви опускаются вдоль стволов. Потому что иначе дождь всё пообломает.

— Да берегитесь держи-дерева! — уже в который раз велит мама. — Одно облегчение, что Ван-Ген с тобой идёт.

Мама тяжело вздыхает: она очень переживает за папу. Глаза у мамы красные: должно быть, недавно плакала.

— Пеленгатор не забудь включить… Не забыл его?

Папа говорит, что не забыл. Закатывает рукав водонепроницаемой куртки, показывает крохотный кристаллик, вмонтированный в металлический браслет. А у нас во всю стену — карта того района Венеры, где будут идти папа и Ван-Ген. Пока что на карте нет ничего, только горы, леса и реки, но как только папа и Ван-Ген сойдут с вертолёта, углубятся в джунгли, так на карте две точки и засветятся. И куда бы они потом ни пошли, эти точки покажут их маршрут.

— Ну, присядем на дорожку, — говорит папа. И потом, когда мы примостились, кто где стоял, обращается ко мне: — Ты ж, Витя, смотри: помогай маме. Ты теперь единственный в семье мужчина.

— Скажи, пусть слушается маму!

— Слушайся маму…

— И чтобы не шлялся, где нельзя!

— Не шляйся, где нельзя…

Папе аж стыдно давать мне такие наставления. Но и он, и я хорошо понимаем, что всё это делается ради спокойствия мамы.

— Ты слышишь? — довольно спрашивает мама. —

— Слышу.

— Он у нас разумный парень, — папина ладонь ложится мне на голову, и у меня аж в горле перехватывает: так мне жалко его сейчас! Но я — мужчина, поэтому не плачу — держусь изо всех сил.

— Ну, пошли, — поднимается папа.

Я подхватываю его рюкзак, и мы выходим из дома. Всё небо в тучах, они обвисают, как одеяло — вот-вот прольются водой.

— Ливня не будет, — говорит мама, взглянув на венерианский опал в обручальном кольце.

— Всё равно влажно, — говорит папа, вытирая взмокший лоб.

Я тоже вытираю пот, хотя сейчас что, мы уже малость привыкли. А когда только прилетели — это было что-то! В первые дни на улицу носа не совали — сидели в комнатах с искусственным климатом. Потому что как выйдешь из дома, так на тебе всё и облипнет. А дышишь словно паром. И всё время хочется пить: сколько ни пьёшь, а во рту сухо. Венерианские субтропики, одним словом.

Сейчас мы уже акклиматизировались, хотя нам далеко ещё до Ван-Гена или его сына Жорки. Бежит за своим папашей, аж подпрыгивает. А ведь тоже несёт за ним рюкзак, ежё больший, чем у меня.

Ван-Ген здоровается, пожимает каждому руку.

— Как ваше здоровье?.. Как ваше здоровье?..

Даже у меня спрашивает. Он вежливый. И мне он очень нравится.

На Ван-Гене точно такой же костюм, как на папе: из биоткани. Крошечные лепестки на нём сейчас оттопырены: пропускают воздух к телу. А пойдёт дождь — лепестки разом опустятся, и ни одна капля не попадёт на тело. У меня у самого есть такой костюм, я уже летал в нём с тётей Павлиной к ближним горам. Это был наш пробный вылет, а скоро мы отправимся в настоящую экспедицию: искать держи-дерево.

Поздоровавшись, Ван-Ген спрашивает у меня:

— Ну что, Витя, не надумал ещё с нами лететь?

Я знаю, что Ван-Ген шутит, и даже не обижаюсь на него.

— Не надумал, — отвечаю. — Мы с вашим Жорой за держи-деревом пойдём. Правда, Жора?

Жора кивает головой — правда, мол. И при этом смеётся. Он часто смеётся, а лицо у него очень подвижное.

Мы с Жоркой дружим: уже успели даже подраться. Он меня укусил, а я ему пустил юшку из носа. Родителям про это не сказали ни слова — ни я, ни Жорка. Так что Жорка — товарищ на пять!