Жорка гораздо ниже меня, а рюкзак несёт, как пёрышко. И совершенно не потеет.

— Тебе тяжело? — тихо спрашивает меня. — Давай понесу и твой.

— Пхе! — отвечаю с гордостью. Это для меня пустяки! — Хотя рюкзак всё больше и больше оттягивает плечи.

Вот и аэропорт, из которого улетают папа и ванн-Ген. Это, по сути, и не аэропорт, а небольшая площадка, вымощенная плитами. Из нетвёрдого материала. Здесь, на Венере, все дороги мостят такими плитами, потому что асфальт или бетон не продержался бы и дня — трава порвала бы в клочки. Венериане непрерывно воюют с ней: и перепахивают, и выжигают, а сады обносят сплошной стеной. Ещё и рвы копают с ядовитой жидкостью.

Вот такая здесь трава! Ляжешь на неё и не встанешь — так и прорастёт сквозь тебя.

Пока я думал про траву, папа уже попрощался с мамой. Взял у меня рюкзак, похлопал по щеке:

— Ну, держись, воин!

— Буду держаться, — пробормотал я смущённо: мне очень хотелось обнять папу, но я стеснялся Жорки и Ван-Гена.

Папа поцеловал меня и побежал к вертолёту: Ван-Ген уже там, машет ему рукой.

Мы стояли до тех пор, пока ярко-красная машина не исчезла за горизонтом. Потом мама грустно сказала:

— Пошли, Витя, домой.

Мне же домой не хотелось. Мы с Жоркой ещё вчера договорились: как только проведём родителей, сбегаем на стадион.

— Ты, я смотрю, совсем не скучаешь по отцу, — говорит с упрёком мама. — Ну бегите, раз вам так уже приспичило, а я зайду к тетё Павлине.

— Я недолго, мам!

— Знаю я ваше «недолго»! Да ноги не поломайте! — Мама почему-то больше всего боится за мои ноги. Она убеждена, что с головой моей ничего не случится.

Мама пошла к тёте, а мы рванули на стадион.

Там ещё никого не было. Мы погоняли мяч, но вдвоём было неинтересно. В конце концов Жорка предложил:

— Пошли на спортплощадку!

На площадку мне не очень хотелось: я уже знал, что Жорка там даст мен сто очков форы. Для него что турник, что кольца, что брусья — всё едино. Летает на них, как птица, такие сальто выкручивает, что все наши земные чемпионы позеленели бы от зависти. Я по сравнению с ним — тряпочка подвешенная, хоть и имею первый спортивный разряд.

Оно и не удивительно. Если бы мне такие же руки и ноги, я бы тоже не отставал от Жорки.

— Пошли лучше искупаемся, — говорю я ему; в воде Жорка против меня слабак. Он почему-то боится воды: как почувствует, что ногой уже дна не достаёт, сразу что есть сил выгребает к берегу. И плавает по-собачьи: молотит что есть сил руками и ногами, аж брызги летят. А чтоб нырнуть — про это и речи нет! Сколько я его ни уговаривал, так и не отважился.

Поэтому Жорка хоть и согласился идти купаться, но не слишком охотно.

Потом мы снова гоняли мяч, и я, понятное дело, опоздал домой, и мне влетело от мамы.

— Ты совсем отбился от рук! — сказала она под конец. — Обрадовался, что папа уехал.

Это меня больше всего обидело: папу я очень люблю. Весь вечер сидел неподвижно в кресле и думал про него: как они там с Ван-Геном? Продираются сквозь джунгли или спускаются по реке на плоту?

Потом пошёл в папин кабинет, глянул на карту. Сперва ничего не заметил, хотел было уже выйти, но внезапно на ней словно сверкнула какая-то крохотная искорка. Я аж дыхание затаил. Присмотрелся внимательнее — огонёк! Один, второй…

— Ма-ам! — закричал я что есть сил. — Ма-ам!

Вбежала перепуганная мама.

— Что стряслось?

— Папу вот видно!

Мама так и кинулась к карте:

— Где?

— Да вон, ты не туда смотришь!

Мама, наконец, увидела огоньки. И только увидела — слёзы из глаз. Смотрит и плачет. Ну с чего бы тут плакать? Тут радоваться надо, что папу увидели!

Мама долго смотрела на огоньки, которые едва заметно двигались по карте. Вот остановились.

— Что это с ними? — забеспокоилась мама.

— Наверное, остановились на ночь.

Мама взглянула на часы:

— И правда, поздно уже… Иди-ка, Витя, спать.

— А ты?

— Я тут прилягу, на тахте.

Я сразу догадался — мама и ночью не хотела отходить от карты. И утром, когда я ещё спал, мама легонько потрясла меня за плечо:

— Витя, вставай: папа уже встал!

Я, как был в трусах, бегом помчался к карте: два огонька уже двигались вдоль небольшой речки, терявшейся в джунглях.

— Давно они встали?

— Уже больше часа.