Дурнев смотрит на меня озадаченно, я поднимаюсь и, прихрамывая, ковыляю к нему. Наконец, мы стоим по разные стороны одного пути, каждый у «своего» рельса. Изучаем друг друга.

– Брось это! – Гипнотизер направляет на меня пистолет и кивает дулом на длинное широкое лезвие ножа в моей руке, – на мамонта что ли собрался?

Я роняю европейского шефа и носком ботинка отпинываю его вдаль, слегка приподнимаю руки в стороны.

– Ты вообще, что за клоун? – Дурнев морщится от стекающих с волос по лицу колючих струй талой от снежинок воды.

– У нас есть кое-что общее с тобой, то, о чем ты редко или никогда никому не рассказываешь.

Гипнотизер задумывается о чем-то на время:

– Подойди чуть ближе на свет, – командует мне.

Делаю полшага вперед, так, что ненормальный фонарь, подвешенный чуть выше контактного провода электропоезда, оказывается прямо над моей головой.

– Подожди-ка, – Дурнев всматривается мне в лицо, сверяется с крупной составной наколкой на тыльной стороне левой ладони, потом кидает удивленный взгляд на наколку на правой, роется в кармане куртки, достает помятые квадратные фотографии, глядит на них, потом на меня:

– Ромка? Брат, ты нашел меня!

Дурнев опускает пистолет и второй рукой протягивает мне уже изрядно успевшие намокнуть фотоснимки.

Я подозрительно принимаю их. На каждом из них в разных декорациях крупным планом улыбаются две довольные монохромные детские физиономии, одна из них точно моя, а вторая, я присматриваюсь, маленького Дурнева. Да, это так. Ошибки быть не может.

– Но, – я пытаюсь подобрать слова, – как это возможно?

– Ещё как возможно, брат, – кажется, он светится от счастья.

– У нас даже фамилии разные, это какой-то бред.

– Не бред! Пару лет назад, когда всё только началось, я ездил к матери, она меня даже не признала. Я и сам бы ни за что тебя не вспомнил, если бы не фотоальбомы в моей комнате.

– Я ушел из дома, когда мне было 14. Мы тогда с матерью здорово повздорили, я точно помню, что она оставалась одна, – я пытаюсь собраться, но свалившаяся каша новостей не укладывается в голове.

– А я ушел только в 18 и вообще не помню тебя. Может у нас разные отцы просто. Эта штука здорово память стирает. Скажи же!

– Извини, я не разделяю твой восторг, – я чувствую себя каким-то обманутым.

– Я себе контурной машинкой даже подсказаньки напортачил, – Дурнев демонстрирует татуировки поверх кистей, – чтобы тебя не забыть! Видишь, я знаю о тебе больше, чем ты обо мне!

В таких ситуациях в кино обычно звукорежиссером нагнетается драматическая музыка, монтажер, как может, укрупняет план, чтобы подчеркнуть эмоциональность момента.

Я заглядываю внутрь себя и понимаю, что вся эта канитель, даже если она и является правдой, а этот вооруженный человек – действительно мой брат, – всё это мне безраздельно и безоговорочно безразлично.

Мне всё равно. Я смотрю на него в упор и не чувствую ничего.

По барабану, будь этот преступник хоть внучатым шурином соседского мопса.

Я пытаюсь поменять ход беседы в более продуктивное русло:

– Сергей, откуда это у нас?

– Что именно?

– Проблемы с взаимодействием с людьми. Почему нас не помнят?

Дурнев вынимает из брюк телефон, копается в меню, слегка нагибаясь вперед, протягивает через рельсы мне:

На экране айфона во встроенном медиапроигрывателе запускается видеоролик с сильными помехами и прыгающей картинкой.

Дурнев в каске, с веревкой через плечо, экипированный для горных восхождений, наигранно вещает в камеру:

– Уважаемые друзья, наверно это мой последний репортаж…

– Серега, не наговаривай, – слышу свой собственный голос на фоне.

Камера меняет ракурс и наезжает на меня, зависающего на отвесной скале, машу в кадр.

– Готов? – спрашивает Дурнев.

– Да, чур, я первый.

– А вот и нет, – камера начинает трястись и в кадр попадает углубление в боковом рельефе скалы, напоминающее пещеру.

Сергей отстегивает карабин и, не прекращая снимать, заползает внутрь.

– Ну что там, золото есть? – по-видимому, заползая следом, я спрашиваю на глухом фоне.

– Темно как в, бл…., – динамик телефона хрипит от сильного крика Сергея.

Камеру жутко трясет. Помехи. Ролик обрывается.