Она ничего не ответила, но в глазах ее сверкнула ненависть; по крайней мере, ему так показалось. Саймону не суждено было забыть этот особенный взгляд.

— Да, иди, иди, — сказал он. — Возьми свой рабочий инвентарь и отправляйся. Теперь твои родители могут спать спокойно: ты больше не со стариком. Теперь никто не стоит между тобой и твоим отцом. Ты освободилась от всех помех. Больше не будет никаких увещеваний из дома. Ты благополучно вернулась на исходную позицию — доменя, доЛуизы, доПрисциллы! Ладно. Ты свободна. Иди к кому-нибудь следующему. У меня все равно не хватало на тебя сил.

Жизненный путь мужчины уставлен множеством капканов, и Пиджин была последним из них. Он отчаянно шагнул в него, он жадно заглотнул наживку, он повел себя как последний идиот. Иначе все и кончиться не могло, и тем не менее он понял это последним. Невероятно? Да нет, вполне предсказуемо. Оставляет после того, как прожили так долго? А ей не показалось, что это долго. Все, что было отвоевано у страха ее жизнелюбием и энергией, опять пропало. Стоило ей сказать: «Это конец», и он обреченно уползает обратно в свою нору с шестью палочками, одинокий, опустошенный, без малейшего желания жить.

Пиджин села в машину и уехала, а Экслеру для полного крушения потребовалось не более пяти минут. Он сам себе устроил это падение, и ему себя уже не собрать.

Он пошел на чердак и просидел там целый день и всю ночь, порываясь то нажать на спусковой крючок ружья, то опрометью нестись к телефону и будить Джерри Оппенгейма, то звонить в Хаммертон и добиваться разговора с лечащим врачом, то набирать девять-один-один.

Раз десять следующим утром он был готов позвонить в Лансинг, штат Мичиган, и сказать Эйсе, какой тот сукин сын и предатель, что настроил против него Пиджин. Экслер был уверен, что именно в этом-то все и дело. Пиджин была права, когда не хотела посвящать семью в их отношения. «Они ведь так давно тебя знают, — объясняла она, когда он спрашивал, почему она предпочитает держать это в секрете, — и потом, вы одного возраста…» Съезди он тогда в Мичиган и поговори с Эйсой, возможно, ему удалось бы предотвратить катастрофу. А теперь телефонным звонком уже ничего не исправишь. Пиджин ушла. Ушла к Трейси. Или к Ларе. Или к бейсболистке с хвостом. Где бы она ни была, ему больше не нужно беспокоиться о генетических отклонениях и своих несчастных тестикулярных клетках, успевших поделиться аж восемьсот раз.

Ближе к ужину он понял, что больше не может сдерживаться, и, взяв с собой ружье, спустился с чердака к телефону.

Ответила Кэрол.

— Это Саймон Экслер.

— А, привет, Саймон.

— Мне нужно поговорить с Эйсой.

Его голос дрожал, сердце колотилось. Бросило в холодный пот, пришлось присесть на стул в кухне. Примерно так же он чувствовал себя в тот день в Вашингтоне, когда последний раз выходил на сцену. И все же ничего этого могло бы не быть, не позвони мстительная Луиза Реннер в Мичиган и не сообщи Стейпфордам о его романе с их дочерью.

— У тебя все в порядке? — спросила Кэрол.

— Не совсем. Пиджин ушла от меня. Позови Эйсу.

— Эйса еще в театре. Можешь позвонить туда.

— Позови его, Кэрол!

— Я же тебе сказала, его нет дома.

— Хорошие новости, правда? Огромное облегчение, не так ли? Вам больше не придется беспокоиться о том, что ваша дочь обречена ухаживать за дряхлым стариком. Что она будет экономкой у сумасшедшего и нянькой у инвалида. С другой стороны, я ведь не сообщил тебе ничего такого, чего вы и так не знали, к чему вы сами не приложили руку.

— Ты говоришь, Пиджин оставила тебя?

— Позови Эйсу.

Последовала пауза, потом, сохраняя, в отличие от Экслера, полное спокойствие, Кэрол сказала:

— Попробуй позвонить ему в театр. Я дам тебе номер.

И в тот момент, когда решился им позвонить, и сейчас он не знал, правильно поступает или нет, проявляет слабость или силу. Он просто положил ружье на кухонный стол, записал номер, который ему продиктовали, и больше не сказал ни слова. Если бы ему дали такую роль в пьесе, как бы он ее играл? Как бы он сыграл этот телефонный разговор? Говорил бы срывающимся голосом или, наоборот, нарочито ровно? Насмешливо или яростно? Роль пожилого любовника, брошенного любовницей на двадцать пять лет младше его, давалась ему не лучше, чем Макбет. Может, надо было просто выстрелом вышибить себе мозги, чтобы Кэрол на том конце провода это слышала?

Разумеется, он мог остановиться. Прекратить это безумие сейчас же. Он понимал, что, упрямо набирая номер Эйсы, все равно не вернет Пиджин. И все-таки снова набрал его. Не потому, что надеялся вернуть ее. Нет, он просто не мог допустить, чтобы его обошли и перехитрили второразрядный актеришка и его жена, руководители провинциального театрика в Лансинге, штат Мичиган. Стейплфордам не удалось проявить себя на нью-йоркской сцене, не получилось и с кино в Калифорнии, и вот теперь, значит, они думают, что занимаются высоким искусством вдали от скверны этого продажного мира. Нет, пусть эти посредственности не надеются. Ему шестьдесят пять лет — он не мальчик, чтобы его обвели вокруг пальца предки его девчонки!

После двух гудков Эйса снял трубку.

— Ну и что это тебе дало? — кипя от возмущения, выкрикнул Экслер. — Какая тебе была выгода настраивать ее против меня? Сначала тебе не нравилось, что она лесбиянка. Это она мне сказала — ни ты, ни Кэрол не могли смириться с этим. Вы были в ужасе, когда узнали. Что ж, со мной ваша дочь перестала быть лесбиянкой, со мной перед ней открылась новая жизнь, и она была счастлива! Ты не видел нас вместе. И Кэрол не видела. Мы с Пиджин были счастливы! Но вместо того чтобы сказать мне спасибо за эту перемену в ней, вы убеждаете ее бросить меня! Выходит, лучше пусть будет лесбиянкой, чем живет со мной! Но почему? Почему? Объясни мне, пожалуйста.