Роман залез под шконку и начал там что-то колупать. Затем послышался его голос:

— Привет. Ага, давай… Дома, — он вылез с тремя свёрнутыми бумажными записками-малявками в руке. — Так, это в сто пятьдесят первую, это в сто двадцать девятую, а это Бертнику, тебе, то есть, — Ромка передал одну мульку Владимиру, затем отодрал с противоположной стены зелёную наклейку в цвет краски, в которую была окрашена камера, и, обнажив дыру размером с кулак, стукнул в свою очередь три раза.

— Володь, а где «лошадь»?

— У меня на шконке под матрацем возьми.

— Ромка нашёл «коня» (прут из веника с резинкой на конце) и зацепил на него оставшиеся две малявы:

— Ой-ёй. Не спи, замёрзнешь. Мульки прими, — прокричал он в дыру и сунул туда прут.

— Дома, — послышался голос из другой камеры.

— Ну, дома, так дома, — Ромка спрятал лошадь и вернулся к нам.

Владимир, между тем, прочёл свою почту и уселся писать ответ.

— Поел? — он поднял на меня голову.

— Поел, благодарю.

— Ложись тогда, досыпай.

— Пусть Ромка ложится, — кивнул головой пацану. — Я только что проснулся.

— Да я вообще днём сплю, — Роман застыл на дальняке. — Привык уже. Так что, спи, пока место свободное.

— А ты, Володь, когда спишь? Тоже днём?

— Я урывками, по два, по три часа, когда тусоваться надоедает, — он обнажил золотую челюсть.

Я забрался на шконку и укрылся одеялом:

— Во сколько проверка?

— Не проспишь, разбудят.

На проверку всех вывели в коридор. Старлей беглым взглядом осмотрел арестантов, а коридорный в это время простучал по стенам камеры. Дыр, «разумеется», не нашёл. Впрочем, Бертник с Ромкой заделали их действительно искусно. Бертник перед проверкой гладко выбрился и аккуратно оделся во всё лучшее. Надо отдать ему должное, в дальнейшем он так же тщательно готовился к этой, на первый взгляд, рядовой повседневной процедуре, как бы желая показать работникам СИЗО: «Хоть я и за решёткой, но всё равно, при любых обстоятельствах, буду больше походить на человека, чем вы». Впоследствии, при всём моём неодинаковом отношении к Владимиру, я перенял у него эту привычку.

— Заходите, — офицер махнул рукой и запустил нас назад в камеру.

На столе в чашках уже стояла баланда, которую Роман получил на всю хату.

— Тебя как зовут? Андрюхой, кажется? — рыжий Юрик-Макар сиганул с разбега на свою шконку. — Вон свободная шлёмка, бери себе, будешь из неё хавать. А пока из моей ешь. Я не хочу, я ещё не проснулся, — и он смачно зевнул.

— Да я тоже не хочу. Тем более, ночью похавал.

— Где ты похавал?

— Вон, с Володькой и Ромкой.

— А-а… — Макар перевёл взгляд с меня на Бертника. — Ну, как хочешь.

Есть не стал никто. Ромка и Бертник улеглись спать. Макар, Валера и Барон на нижних шконках тоже. Бодрствовать со мной остался только парень с верхней, над Юриком, шконки, Серёга Чернов.

— Привет, — он улыбнулся и показал незаполненный ряд зубов. — Долго ещё после нас в подвале торчал?

— Где после вас? — не понял я.

— Ну, мы же с тобой в одной хате на подвале находились. Да ты, наверное, не помнишь. Я с этапом в воскресенье пришёл.

— Нет, не помню, народу много было.

— Вот, вот. Я на суд ездил. Мне три года химии дали, представляешь?

— Тоже по восемьдесят девятой?

— А у тебя восемьдесят девятая? Ну, тогда тоже. Только у меня уже третья судимость. Первый раз условный срок получил. Второй раз ИТР — исправительно-трудовые работы по месту жительства. Проценты из зарплаты снимали в фонд государства. И вот сейчас не зона, а химия всего лишь. Сам не ожидал, повезло… — он опять улыбнулся и пошёл умываться. — Сегодня событие — в баню поведут.

Часов в десять утра коридорный постучал по фрезе:

— Прогулка! Прогулка!

— Сергей подбежал к кормушке:

— Какая прогулка? Сегодня же в баню идём!

— Баня после обеда.

— Вот те на… — он развёл руками и поглядел на меня. — Ладно, надо пацанов будить. На прогулку, так на прогулку…

Поднялись Макар, Барон и, как ни странно, Ромка, хотя спал он совсем немного. Макар запихнул под телогрейку самодельный, сшитый из тряпок мячик: