— Бабабабаба… Это нужно обсудить, Йю-Цзе, но мы бйагодайны тебе за пйедьожение, — ответил настоятель. — Йинпо, всех бдумбдумбдумстайших пойевых монахов собьять в зайе Мойчания чейез пять бабабаминут! Сейчас маховики йаботают бдумбдумгаймонично?

Один из монахов оторвался от изучения свитка, который ему передали.

— Судя по всему, да, ваше просветлейшество.

— Мои поздйавйения упьявьяющему панейю ИКИК!

— Но Шобланг умер, — пробормотал Лю-Цзе.

Настоятель разом перестал выдувать пузыри.

— Печайные новости. Наскойко я знаю, он бый твоим дьугом.

— Этого не должно было случиться, — покачал головой метельщик. — Не должно было.

— Собейись, Лю-Цзе. Мы еще поговойим. Икик! — Ударом резиновой обезьяной по уху настоятель направил главного прислужника к выходу.

Остальные монахи тоже начали расходиться по своим делам. Лю-Цзе и Лобсанг остались на балконе, стали наблюдать за пульсирующей Мандалой.

Лю-Цзе откашлялся.

— Видишь маховики в конце зала? — спросил он. — Маленькие записывают узоры за день, из них отбираются самые интересные, и уже они сохраняются на больших.

— Я только что предвспомнил, что ты это скажешь.

— Ну и ну, ну и ну. Какой одаренный отрок. — Лю-Цзе перешел на шепот. — За нами кто-нибудь следит?

Лобсанг огляделся.

— Здесь еще остались люди.

Лю-Цзе снова заговорил громко:

— Ты что-нибудь слышал о Великом Крахе?

— Только слухи, метельщик.

— Да, слухов было предостаточно. «День, когда остановилось время» и прочая ерунда. — Лю-Цзе вздохнул. — Знаешь, почти все, чему тебя учили, ложь. Иначе и быть не могло. Есть такая правда, которую сразу и не осознаешь. Ее надо подавать порциями. Ты ведь хорошо ориентируешься в Анк-Морпорке? В Опере приходилось бывать?

— Только оттачивая мастерство карманника, о метельщик.

— А ты когда-нибудь обращал внимание на крошечный театр на другой стороне улицы? Кажется, он называется «Дискум».

— Ну конечно! Помню, как-то раз мы ходили туда. Купили самые дешевые билеты, сидели на земле и кидались орехами на сцену.

— А ты когда-нибудь думал о том несоответствии? Огромный оперный театр весь в бархате и золоте, с огромным оркестром и крошечный театрик под соломенной крышей, с деревянными декорациями, без кресел, с одним музыкантом, играющем на крамбоне?

— Никогда, — пожал плечами Лобсанг — Такова жизнь.

Лю-Цзе почти улыбнулся.

— Человеческий разум — очень гибкая штука, — сказал он. — Просто поразительно, насколько он способен растягиваться, вбирая в себя нужное ему объяснение. Мы неплохо там потрудились…

— Лю-Цзе?

Сбоку от них возник один из младших прислужников.

— Настоятель желает видеть тебя немедленно. — Он почтительно склонил голову.

— Хорошо, — ответил метельщик и толкнул Лобсанга в бок. — Мы едем в Анк-Морпорк, парень.

— Что? Но ты же просил, чтобы тебя послали в…

Лю-Цзе подмигнул ему.

— Ибо начертано: «Никогда не получишь то, что просишь», понятно? Знай, отрок: кроме плинга есть и другие способы заставить дангданга подавиться.

— Правда?

— Да. Очень много плинга. А теперь идем к настоятелю. Сейчас его будут кормить. Хвала богам, твердой пищей. По крайней мере, в кормилице больше нет необходимости. Он стеснялся, девушка стеснялась, ты не знал, куда девать глаза… Ему ведь, с точки зрения умственного развития, девятьсот стукнуло…

— Вероятно, он очень мудр.

— Достаточно мудр, вполне достаточно. Но как я не раз убеждался, возраст и мудрость не всегда находятся в прямой зависимости друг от друга, — промолвил Лю-Цзе, когда они подходили к покоям настоятеля. — Некоторые люди, получив власть, глупеют. Хотя, конечно, к нашему настоятелю это не относится.

Настоятель сидел на высоком стуле. Он только что облил питательной кашей главного прислужника, который улыбался так, как может улыбаться только человек, чья будущая работа напрямую зависит от того, насколько довольным он будет выглядеть, когда у него со лба стекает пюре из пастернака и крыжовника.

Лобсангу показалось, причем не впервые, что атаки настоятеля на этого человека вовсе не случайны. Главный прислужник был весьма неприятной личностью. При встрече с ним у любого нормального человека появлялось непреодолимое стремление вылить ему на голову что-нибудь липкое или треснуть его резиновым яком, а настоятель был уже в том возрасте, когда человек начинает прислушиваться к сидящему внутри ребенку.