— Знаешь, что это значит, монах? — спросил он.

— Не слишком-то дружелюбный жест, приятель.

Ручка тяжелого черпака уютно лежала в ладони.

Лю-Цзе приходилось пользоваться и менее удобным оружием.

— О, весьма поверхностное толкование. Ты ведь пожилой человек, монах. Я вижу на тебе бремя веков. Скажи, что это значит, и поймешь, кто я такой.

В прохладной маслобойне стало еще холоднее.

— Твой средний палец? — попытался угадать Лю-Цзе.

— Фу, — откликнулся мужчина.

— Фу?

— Да, фу! У тебя же есть мозги, используй их.

— Послушай, весьма признателен тебе за то, что…

— Тебе доступны тайные знания, которые все так настойчиво пытаются обрести. — Мойщик бутылок чуток помолчал. — Более того, я даже подозреваю, что тебе доступны явные знания, спрятанные на самом виду, которые практически никто обрести не пытается. Так кто я такой?

Лю-Цзе уставился на одинокий палец. Стены маслобойни потускнели. Холод стал еще более ощутимым.

Мозг бешено заработал, и библиотекарь воспоминаний взял дело в свои руки.

Он попал в ненормальное место, значит, и человек не был нормальным. Палец. Один палец. Один из пяти на… Один из пяти. Один из Пяти.Некие смутные воспоминания о древней легенде отчаянно засигналили ему.

Пять минус один — четыре.

Пятый лишний.

Лю-Цзе аккуратно повесил черпак на крючок.

— Пятый Лишний, — сказал он. — Пятый из Четырех.

— Наконец-то. Вижу, ты получил хорошее образование.

— Ты был… ты тот, кто ушел прежде, чем они стали знаменитыми?

— Да.

— Но… мы в маслобойне, и ты моешь бутылки!

— Ну и что? Должен же я хоть чем-нибудь заниматься.

— Но… ты был Пятым Всадником Абокралипсиса! — воскликнул Лю-Цзе.

— Готов поспорить, ты не помнишь, как меня зовут.

Лю-Цзе задумался.

— Да. Не припоминаю, чтобы я когда-либо слышал твое имя.

Пятый Всадник медленно повернулся к нему лицом. У него были черные глаза. Абсолютно черные. Блестящие и черные, совершенно без белков.

— Меня зовут… — промолвил Пятый Всадник. — Меня зовут…

— Как?

— Меня зовут Ронни.

Безвременье разрасталось как лед. Волны замерзали на море. Птицы оказались пришпиленными к небу. Весь мир замер.

Но не стих. Постоянно был слышен звук, словно кто-то проводил пальцем по краю очень большого бокала.

— Пошли, — велела Сьюзен.

— Ты слышишь? — спросил, останавливаясь, Лобсанг.

— Да, но нам-то…

Внезапно она толкнула Лобсанга в тень. Посреди улицы вдруг возник серый балахон Аудитора. Он начал вращаться, и воздух вокруг него мигом наполнился пылью, которая очень скоро превратилась в вертящийся цилиндр, который, в свою очередь, превратился в нечто похожее на нетвердо стоявшего на ногах человека.

Существо качнулось взад-вперед, медленно подняло руки, осмотрело их со всех сторон, а затем целенаправленно зашагало прочь по улице. Чуть погодя к нему присоединилось аналогичное существо, вынырнувшее из переулка.

— Совсем на них не похоже, — заметила Сьюзен, когда сладкая парочка скрылась за углом. — Они что-то задумали. Надо бы проследить.

— А что будет с Лю-Цзе?

— А что с ним будет? Сколько, говоришь, ему лет?

— Он говорил, что восемьсот.

— Значит, крепкий орешек. Ронни достаточно безобиден, если ты осторожно себя ведешь и не споришь слишком много. Пошли.

Она решительно двинулась вперед.

Аудиторов становилось все больше и больше, и они шли меж замерших повозок и неподвижных людей в сторону, как выяснилось, Саторской площади — одного из самых больших открытых пространств в городе.

Тихие неподвижные фигуры стояли у торговых ларьков, а между ними сновали серые силуэты.

— Их тут сотни, — сказала Сьюзен. — И все в человеческом облике. Судя по всему, у них здесь собрание.

Господин Белый начинал терять терпение. До этого момента он и не подозревал, что оно у него есть, потому что если он и был чем-нибудь, так это терпением. Но сейчас он чувствовал, как оно испаряется. В голове возникло странное, горячее ощущение. Как мысль может быть горячей?

Толпа Аудиторов в человеческом образе немного обеспокоенно наблюдала за ним.

— Ягосподин Белый! — объявил он несчастному новообращенному Аудитору, которого привели к нему, и сам пораженно содрогнулся. Подумать только, он произнес это личное местоимение и остался в живых! — Значит, ты не можешь быть господином Белым. Это приведет к неразберихе.

— Но у нас заканчиваются цвета, — вмешался в разговор господин Фиолетовый.

— Этого не может быть, — заявил господин Белый. — Цветов существует бесконечное количество.