Я сразу поняла, дело закончится смертью, только не знала твоей ли, ее или обоих? Ты шел ногами вперед, и пуповина душила тебя. Как ты сумел в ней запутаться? Это не каждому дано, а только одному из сотни. Думаю, ты непоседой был, даже в материнском чреве не мог тихо, мирно лежать.

— Говори все, но без глупых реплик, — я слушал повитуху внимательно, не пропуская ни единого слова. — Мне с ранних лет отец говорил, что я свою мать убил, и этим испортил жизнь братьям и сестрам. Только я никого не убивал, и если он это говорил с твоей подачи, то сейчас сам придушу тебя за это — прости, но накипело за семнадцать лет…

Повитуха тут же заткнулась, настроение у нее переменилось, она снова выпила чего-то из кружки и уже продолжила так тихо, что мне постоянно приходилось напрягаться, чтобы расслышать все ее слова. С этой минуты она поглядывала на меня с опаской и правильно делала — я свои обещания обычно сдерживаю.

— Ничего я ему не говорила, но это скоро сам поймешь, когда дойдем до часа твоего рождения. Потерпи немного.

— Терплю, — я вздохнул. — Не обижайся, но трудно жить с таким обвинением. Мне и самому материнской ласки всю жизнь не хватало, а когда на тебя твои братья и сестры смотря с ненавистью, жить совсем плохо.

— Слушай, — женщина закрыла глаза, видимо, чтобы вспомнить, что происходило душным летним вечером семнадцать лет назад. — Я когда поняла, что без моей помощи ты сам не выйдешь, долго не решалась начать. Полезла помогать, только когда поняла, что у твоей матери сил не осталось. Возможно, если бы поверила в себя раньше, вы бы оба остались живы, но я еще тогда была молодой, многого не понимала. До этого случая я ходила на роды только с моей матерью, в качестве ученицы и помощницы, но она приболела в тот вечер. Пришлось одной. Я бы не пошла, но твоему отцу уже в те времена не стоило отказывать. Убил бы, не задумываясь!

Вытащила я тебя из чрева, но при этом вывихнула тебе левое плечо и оба бедра, так что сразу решила — если выживешь, будешь настоящим уродом.

— Почему?

— Да потому, что не могла я обратно твои косточки на место поставить, не получалось, — В глазах повитухи появились слезы, они побежали по ее коричневым морщинистым щекам прозрачными ручейками, но мне ее почему-то не было жалко. — Да и закричал не сразу, сначала думала — так и не очнешься. Я тебя и переворачивала вниз головой, шлепала, а ты все не кричал. Бледнеть стал и холодеть прямо на моих руках. Догадываешься о моем тогдашнем состоянии?

— Вполне, — кивнул я, начиная что-то понимать. Вот кто убил мою мать! Конечно, она была тогда молодой девчонкой, и сама растерялась, но за ее ошибку пришлось мне тяжело платить. Впрочем, возможно, это была и не ошибка, а судьба. Кто знает, как все происходит в этом мире? Боги любят такие шутки. — Что происходило дальше?

Я словно видел все как наяву. Мигающая плошка с маслом, умирающая женщина, измученная долгими родами, уставшая, ослабевшая, мало понимающая в том, что происходит. А рядом растерянная девушка, почти девочка, с полумертвым изуродованным младенцем на руках.

— Не знаю точно, — бабка вздохнула. — В какой-то момент от страха и усталости мне и самой плохо стало. Попробуй, посиди с роженицей с утра до вечера, послушай ее крики, и пойми, что ничего не умеешь. В общем, сомлела я. Села на табурет и то ли задремала, то ли что-то еще…

Вот тогда и случилась нечто странное: амулет на груди твоей матери неожиданно засветился желто-оранжевым цветом да так ярко, что я чуть сама не представилась от страха.

— Дай мне его, — прошептала она, бледнея все больше. — Моего ребенка. Он непохож на других, я знаю. Мне ему помочь нужно.

Нос ее заострился, лицо посинело, думаю, она уже за моей спиной свою смерть видела.

Я обтерла тебя какими-то тряпками, перекусила зубами пуповину и завязала своим узлом, не особо стараясь. Ты же мертвый был, не оживал.

— Убью! — скрипнул я зубами, глядя пустым взором в окно. Я видел все, что происходило семнадцать лет назад, и мне было плохо от этого.

— Да, убивай, давно пора, — горько усмехнулась женщина. — Думаешь, мне жить тогда хотелось? Поверь, ни тогда ни сейчас жить бы не стала, но живу, потому что вера умереть не разрешает. Не виновата я. Позвали мою мать, а не меня, только она не смогла придти, потому что болела. Она тоже твоего отца испугалась, поэтому и послала. Думала, роды будут легкими, и я справлюсь. Кто ж знал, что так все выйдет? А не пошла бы, убил бы мою мать твой отец, он грозился…

— Слушаю тебя, — я отвел свой взгляд от окна, еще раз внимательно осмотрел повитуху и понял, что ее смерть не снимет с моей груди ту тяжесть, что сейчас легла на мои плечи. Мне было всего семнадцать лет, примерно столько же, сколько этой женщине, когда она меня принимала. — Рассказывай, что было дальше…

Я положила тебя ей на грудь, она попросила, чтобы я ее приподняла и подложила под спину подушку, так она могла сидеть. Я сделала, стараясь не смотреть вниз, на ее ноги…