Хатч протянул руку и крепко сжал Люку лодыжку. — Люк, Люк, Люк, Хватит! Хватит! — Потом Хатч вскочил и, обращаясь ко всем, сказал, — Парни, знать вас больше не хочу. Ноги моей больше не будет в одной с вами комнате. Если забуду, напомните. У нас нет больше ничего общего. Протрите глаза. Мы сейчас по уши в дерьме. — Он двинулся в сторону деревьев, чтобы отлить.

— А кто в этом виноват, мать твою? — крикнул Дом ему в след.

Люк еще не чувствовал, что закончил, что все высказал правильно. — Когда выберемся отсюда, каждый пойдет своей дорогой.

— Хорошо, раз тебя это так волнует. Не буду больше навещать тебя. Можешь быть уверен, — сказал Дом и рассмеялся. В его голосе прозвучала нотка триумфа, отчего Люк с наслаждением вспомнил, как его кулаки прошлись по его лицу.

— Принято.

— Мы пошли в поход лишь потому, что ты нищеброд. Я, Филлерз и Хатч хотели поехать в теплые страны, но ты не мог себе это позволить. Хотели поехать в Египет, понырять в Красном море. Вот что происходит, когда ты идешь на компромисс ради «свободного духа», ради того, кто живет по своим правилам. Кто зарабатывает на жизнь торговлей компакт-дисками и вечно сидит без гроша. — Дом застегнул молнию палатки.

Люк сидел, не шелохнувшись, и пытался успокоить дыхание. Его снова душил гнев. В такие моменты он думал, что однажды сможет кого-нибудь убить.

— Сейчас тебе лучше подумать, — сказал он, обращаясь к закрытой двери палатки, — как завтра ты будешь вытаскивать отсюда свою жирную бесполезную задницу. Потому что, когда ты проснешься, меня уже здесь не будет.

— Да пошел ты.

Фил и Дом храпели в палатках. Фил издавал нечеловеческие звуки, как какой-то двигатель. К такому шуму Люк не привык. Они с Хатчем молча слушали этот храп, сидя напротив друг друга. Между ними, в котелке, варилась новая порция кофе. Пока вода была в свободном доступе, такого добра, как кофе было у них предостаточно. Они курили, уставившись на голубое колечко огня на плитке. От него исходил хоть какой-то уют в темном, как дно океана лесу. Тьма начинала дезориентировать, если всматриваться в нее и пытаться осмыслить все, что лезет в голову. Вокруг стучали капли дождя.

Люк замкнулся в себе, погрузившись в знакомые мысли. Почему у одних людей есть все: карьера, деньги, любовь, дети, а у других нет ничего? У него даже близко не было подобных вещей.

Или было? Он вновь обращался к нерешенным вопросам своего бытия. Если б он женился в молодости на одной из тех девушек, которых бросил через год знакомства — таких, как Хелен, Лоррейн или Мел — походил бы сейчас на Дома, Фила или Хатча?

Вся тяжесть последних лет снова навалилась на него. Даже здесь, в этом месте, в этих условиях, после всего, через что он прошел, он все еще не освободился от себя. Всякий раз, когда он останавливался, чтобы передохнуть, когда внешние раздражители утихали, он чувствовал себя каким-то изношенным, смертельно уставшим от жизни. Он был вынужден признать, что не получил ничего взамен за свои страдания, бездомность, изменения направления, или отсутствие такового, за свои осечки и ошибки. И он признался себе, что всегда мечтал о том, что было у его друзей — о семье, доме, карьере, их мнимой удовлетворенности жизнью. Еще пару лет назад его осенило, что без всего этого нельзя даже расчитывать на признание. И это действительно так. Особенно в этом мире, и когда тебе далеко за тридцать. Но в то же время он презирал себя, за жажду иметь то, что есть у Хатча, Фила и Дома — те недостижимые миры, которые многие считают чем-то само собой разумеющимся. Ненавидел себя за желание признания, зная, какие непростые чувства вызывают у него любая работа и отношения с другими людьми. Но тем не менее, он мечтал обо всем этом. Это лежало в основе его жалкого существования, его отчаяния. Может, он так и умрет неполноценным, неуверенным, и разочарованным.

— Старик, я кое-чего тебе не рассказывал. — Хатч говорил тихо, но голос его был напряжен, будто он собирался сделать какое-то трудное признание. Люк посмотрел на Хатча. Свет от огня выхватывал из темноты лишь его глаза и рот. В капюшоне и узкой шерстяной шапочке Хатч был едва узнаваем. Люк подозревал, что тот собирается рассказать ему о своих находках в церкви или лачуге. Которые утаил от других. Либо о том, что он допустил просчет относительно их местонахождения на карте.

Люк приготовился слушать. — Говори прямо. Это уже девиз сегодняшнего вечера. Только без иронии и всякого дерьма. А то я уже сыт по горло.

— Я заметил.

— Думаешь, я зашел слишком далеко?

— Не то слово. С тобой не соскучишься, шеф. Похоже, они в шоке от твоего поведения.

Люк почувствовал первые уколы совести, но обрел контроль над собой. — Нет. Я не перегнул палку. Нет. Я должен был выговориться.

— Ясно.

— А ты просто стоял в стороне. У тебя тоже бывают моменты. Никогда не замечал, что кто-то топчет тебе яйца, когда у тебя кризис. Почему со мной должно быть по-другому. Я этого не потерплю.

Какое-то время Хатч молчал. Потом заговорил, — Люк, я бы сказал, что в Лондоне ты спалил несколько предохранителей. Таких, которые не уже заменить. Сделал это сам. Когда я был консультантом по выплатам. Помнишь?

Вместо того, чтобы инстинктивно включить защитный механизм, Люк кивнул. — Сейчас я не в очень хорошей форме. Если честно, я уже сыт по уши.

— А попробуй направить свою ярость в правильное русло.

— Я иногда бываю очень зол. Наверное, я психопат, или что-то в этом роде, — заявил Люк тоном, не терпящим возражений.

Хатч рассмеялся.

— Я серьезно. Этим утром. С Домом. Это уже не первый раз. Со мной было такое в метро, по дороге на работу.

— Ни фига себе!

— Месяца два назад. Какой-то придурок влез в вагон, прежде чем я успел выйти. Знаешь, там объявляют, что сперва нужно выпускать людей. И еще про то, как нужно перемещаться по вагонам. Все равно никто не слушает. Как бы то ни было, я полез в драку. Вытащил этого пиздюка за шею из вагона и уложил. На платформу. На глазах у трех сотен людей. Мне было плевать. Я просто хотел, чтобы этот засранец знал, что нельзя лезть в вагон, когда кто-то выходит.

— Тебя арестовали?

— Оштрафовали.

— Шутишь?

Люк покачал головой. — Мне нужно найти выход. Иначе я сойду с ума. В моей коробке не осталось предохранителей. Все перегорели. Расплавленная пластмасса и провода, дружище. Вот кто я такой. В этом году у меня было с десяток стычек. На публике. И еще кое-что. — Он замолчал, сплюнув в темноту. — Я просто очень зол. Все время. Было у тебя когда-нибудь такое?

— Не могу сказать.

— Это я, я,все время я. Понимаешь? Я, и только я. Я хочу остановить это. Хотя бы ненадолго.